Леонид ШУР – ПОПОЧАСЫ (страница 8)

***

Алексей Никитич поднялся. Глядя в заснеженное окно, вспомнил молодость. Тогда он пришёл в горком коммунистической партии с горящими глазами и папкой предложений по улучшению городского хозяйства. Второй секретарь горкома Гарин прочитал, крякнул и сморщился: «Сынок, главное — сиди ровно. Инициатива наказуема исполнением. Исполнение — новыми инициативами. Ясно?» Попович пожал плечами и вышел.

А Гарин вспомнил, как спал на планёрке. Ему снился съезд КПСС, но почему-то пустой зал и окна, заколоченные досками. Он крикнул: «Где правда?» Из-под досок выполз сквозняк и прошептал: «Правда там, где её нет. Окна закроешь — правда кончится». Гарин проснулся, велел законопатить окна в горкоме на зиму и с тех пор требовал от подчинённых только одного: чтобы отчёты не сквозили.

***

Четверть века назад утром Попович вышел из дома в очках с тёмными стёклами.

— Свет режет, — сказал жене.

Она молча мыла посуду. Не повернулась.

***

Воздух в кабинете начальника управления информации застоялся ещё со времён Брежнева.

На подоконнике кактусы выстроились по ранжиру: самый высокий от губернатора, самый кривой от мэра, засохший от зама, которого посадили. На ковре чернильное пятно не выводилось. Попович не застилал, пусть видят, что работа идёт.

Попович иногда гладил их по колючкам. «Терпеливые, — шептал. — Ждать умеют».

Кактусы поливала тётя Зина. Она ходила в платке и валенках круглый год. Знала про всех всё: кто с кем спит, кто сколько получает, у кого в тумбочке коньяк и конфеты.

Без неё жизнь в управе встала бы. Она знала, где ключи, где кофе, у кого какая зарплата и какая работа. Подметала полы и бормотала: «Расселись. Толку — ноль».

В шкафу у Поповича стояли папки с делами, которые никогда не открывались. На столе — стопка отчётов, пахнущих сухой бумагой и пылью.

***

В кабинет вошла тётя Зина в голубом халате, со шваброй.

— В коридоре тот Левша. Часы твои делал. Говорит, дело есть.

Попович разрешительно махнул рукой.

Вошел мужичок в фиолетовом плаще. В руках чёрная кепка и потёртая папка.

— Чего тебе? — спросил Попович.

— Алексей Никитич, — начал Левша, — мне на том заводе, где работал, куча металлолома осталась. А чтоб его вывезти, нужна бумажка. Разрешение. Подпись начальника. Ваша.

Попович нахмурился.

— Иди на автобазу, найми грузовик и вывози.

— Там не принимают. Говорят, завод не существует. А металл существует. Странно, да?

— И что мне с того?

— А то. — Левша поставил папку на стол. Посмотрел сквозь Поповича. — Прибор из того пресса. Он десять человек раздавил. Время их в железе застряло. Я там работал в первую смену, а после второй, когда это случилось, я его выкопал и Вам отдал. Вы время людей в бумагу превращаете. Только его не обманешь. Он сам обман. Когда пресс людей в кашу превращал, начальство написало: произошёл несчастный случай. Там правда была — кровь по стенке. А бумага была — план производства выполнен.

Попович наклонил голову и посмотрел на Левшу.

Левша посмотрел на Поповича воспаленными глазами. По спине начальника пробежал холодок: мужичок не угрожал, а просто констатировал факт. Как погоду. Будто говорил: «Если пса не накормишь, он тебя сожрёт».

— Он помнит вкус крови, — добавил Левша. — Пока его кормишь заполненной бумагой — он сыт. Но он всегда голоден. Он без тебя не сможет. И ты без него…тоже, кажется, уже нет. Это честная сделка. Я тебе — память о мёртвых. Ты мне — бумажку на их металл.

— Это ты мне его подсуетил, — отодвинулся от стола Попович. — Сам и забирай.

— Не могу. Было нашим — стало Вашим.

— Давай сюда форму, — буркнул Попович.

Мужичок положил бумажку на стол.

Начальник подписал. Не прочитав.

— Чего раньше не пришёл?

— Приходил. Жалобу оставлял.

— На что?

— На жизнь. Проверял, как система бумажки принимает.

Попович достал и поставил печать. Печать щёлкнула.

Левша вышел. Дверь закрылась. В кабинете стало тихо.

***

Левша вышел из управы, посмотрел на небо и улыбнулся.

Савелий и Захар мрачно курили у ворот.

— Стоять, — приказал Савелий, — закурить не найдётся?

Левша остановился: «Сам не курю и вам не советую».

Савелий рванул папку. Бумажка с печатью, которую подписал Попович, выпала в грязь.

Захар поднял.

— Отдайте, ребята.

— Отдадим. — Захар порвал, бросил в лужу.

Савелий дал подзатыльник. Кепка слетела. Левша поднял, натянул: «Ну, коты! Артемон с вами разберётся».

Повернулся и пошёл.

Захар сплюнул: «А где его пудель?»

Савелий махнул рукой: «Привязал где-то и забыл. Наверно, опять у магазина «Прогресс». Нам они ничего не сделают. Даже если захотят».

***

В шестнадцать часов городская комиссия по борьбе с тунеядством разбирала личное дело Ильи Муромова, который даже сегодня поленился прийти в управу. Иванюк, бывший учитель труда, докладывал с обидой: «Тридцать три года лежит на печи! Ни одного официального трудоустройства! Даже в школе не убирал!»

— Тридцать лет на печи — это диагноз. Правда, товарищ Кащенко? – обратился Кузнецов к психиатрше.

Та покрутила пальцем у виска.

Попович важно кивнул: «Труд – это святая обязанность. Тунеядство — грех. Как фамилия этого поэта, которого Иосифом звали?»

—Ну не Сталин же! — побагровел Иванюк. — За такие намёки уголовное дело заводить пора!

— Не выносите приговор без следствия! — выступила Кащенко, — Я же не ставлю диагнозы без анализов. Мы же живём в правовом цивилизованном государстве!

— А мне ты по телефону сказала «дура»! — крикнула Бегемотова.

— Ну это понятно! — развела руками Кащенко и посмотрела по сторонам.

— Нет, ты при всех объясни, почему я дура! — вскочила Бегемотова.

— Потому что ты полная дура! — задрала нос Кащенко.

— Ща дуэль будет! — пропел Волков Иванюку.