Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 61)

— Господа! — решительно сказал Веточка, широким жестом вынимая из кармана ключ. — Прошу ко мне!

Но на пути в рай их подстерегала адская неожиданность. Когда Веточка открыл дверь и вежливо пропустил друзей вперед, а они недоверчиво вступили в полумрак кухни, окна которой для тепла были больше чем наполовину завешаны какими-то тряпками, из квартирных недр появились две женские фигуры. Одна из них была вдова дворника, другая — Кармен с «Лаферма». Они не терпели друг дружку, дворничиха всегда старалась подловить Кармен в тот момент, когда та впускала к себе своих разнообразных Хозе, разнообразных по возрасту и по социальному положению, хотя, казалось бы, революция уравняла подавляющее большинство граждан. Взаимная неприязнь подогревалась тем, что Кармен была чуть не вдвое младше и жила сытнее и веселее.

Обе женщины вышли навстречу Веточке и его приятелям так дружно, так бойко, что Веточка не успел удивиться. Они с ходу накинулись на вошедших, охарактеризовав их словами, каких он даже в гимназии не слышал, как ни циничны гимназисты в своем нежном возрасте.

Странным, очень странным выглядел этот яростный взрыв. Если дворничиха и прежде позволяла себе по любому поводу лаяться (судьба, характер, да и семья тяготила), то Кармен была женщина тихая, к мужчинам относилась лояльно. В чем же дело? Видать, затесалась какая-то личная неприязнь к Сенатору или к Силачу, а уж Веточке попало за компанию.

Так или иначе, все трое мужчин благоразумно смолчали и прошли мимо разбушевавшихся фурий в коридор, а затем в кабинет, спешно открытый Веточкой заранее приготовленным французским ключом.

— Рассаживайтесь, господа, — гостеприимно пригласил Веточка, — я сейчас подожгу растопку, и мы уютно посидим у камелька.

Гости, усевшись, один на диван, другой в кресло, мрачно наблюдали за тем, как Веточка, примостившись на корточках, разжигал печурку, и оживились, лишь получив на руки по рюмке вишневой наливки. Основой для наливки послужил спирт-сырец, выменянный еще два года назад на большую семейную люстру, висевшую когда-то в столовой вместе с грушей звонка, проведенного в кухню к кухарке. Сам Веточка алкоголя не употреблял, но держал его про запас, на случай простуды или какого-либо торжественного события. Нынешний день можно было бесспорно считать торжеством мысли, долженствующей завершиться торжеством дела.

«Начать, что ли, немного издалека? — подумал Веточка. — С эпизода из давней детской дружбы. Взрослых это сближает. Воспоминания о детстве, о юности невольно настраивают на сентиментальный лад, помогают лучше друг друга понять, пусть даже жизненные пути разошлись…»

Веточка заставил себя с нежностью посмотреть на оборванца в опорках, с опухшим лицом, сизый нос которого после двух рюмок принял цвет вишни.

— Помнишь, — сказал Веточка, обратив сияющий взор на Сенатора, — помнишь, в гимназии мы однажды с тобой чудно скатывались по перилам лестницы, которая вела в актовый зал, и в увлечении не заметили, что внизу стоит наш директор? Как его звали? Степан Ильич? Или Илья Степаныч? Да, конечно, Илья Степаныч… мы прозвали его кратко — Стаканыч… Так вот Стаканыч спокойно стоял и ждал, когда мы скатимся до конца, иначе, если бы он окликнул нас раньше, пока мы, так сказать, были в пути, мы могли испугаться и упасть в пролет… А когда мы благополучно прибыли вниз, он сказал: «Господа!.. Господа, — сказал он, — возможно, слова мои покажутся вам трюизмом… Надеюсь, вы знаете, что такое трюизм? Так вот, я вам должен напомнить, что перила лестницы служат в основном для того, чтобы ограждать поднимающихся или спускающихся по лестнице людей от опасности падения, особенно людей рассеянных, а также помогать подниматься тем, кто нездоров, слабосилен, тучен или стар. Держась рукой за перила, немощные или неуверенные в своих силах и присутствии духа люди легче всходят наверх или спускаются вниз. Но нигде и никогда, слышите? — нигде и никогда не предусматривалась роль перил в том значении, какое придали им вы, господа, съезжая по ним — один на животе, другой… гм, гм… на части тела, во многих смыслах обратной животу. Что вы скажете на это, господа?» — заключил директор. Помнишь, Сенатор, что ты на это сказал? — задыхаясь от нахлынувших на него сладких воспоминаний, спросил Веточка.

Сенатор по-прежнему молчал, и лицо его оставалось бесстрастным. Веточка увлеченно продолжал:

— А я помню! Я отлично помню, как ты ответил: «Виноват, господин директор, мы этого не знали. Благодарим вас. Теперь будем знать». — Веточка залился смехом. — Каково? А? Дерзко, конечно, но остроумно! Ты вообще был остроумным парнем, это потом тебе пригодилось, правда? Я помню, какой примечательный спич ты произнес на обеде в помощь увечным воинам в начале войны… Но я заболтался… — Веточка сделал сосредоточенное лицо. — Вернемся к тому, для чего я вас пригласил… тебя, Сенатор (ничего, что я тебя по старой дружбе так называю?)… И вас, Миша. — Он слегка поклонился тому и другому. — Как ни странно, это имеет прямое отношение к предмету, о котором я только что вспомнил. Загадочная вещь — ассоциативные связи. Клянусь, что я не готовился так начинать. И вместе с тем не исключено, что там, в мозгу, — он повертел пальцем в области лба, — это все и объединилось… Да, да, господа, я имею в виду перила! — Он с силой провел по воздуху воображаемую косую черту. — Это не просто пример — это объект для того самого действия, коего я хочу просить вас быть не только свидетелями, но и участниками. Я знаю вас как смелых и мужественных людей и уверен, что то, что я вам предложу, вас не смутит… — Веточка сделал паузу, он был заметно взволнован; взяв себя в руки, он отрывисто продолжал: — Извините… я сегодня чересчур говорлив… вероятно, я слишком долго находился один в своей скорлупе… — Веточка обвел рукой голые стены своего кабинета. — Скажу теперь предельно кратко: вы мне поможете снять с лестницы перила!

Вымолвив эти главные слова, Веточка пронизывающе вгляделся в своих друзей, сначала в одного, потом в другого, потом опять в первого — и на нем остановил вопрошающий взгляд. Что скрывать, к Сенатору и только к Сенатору был обращен его призыв. Силач, несмотря на свои выдающиеся физические данные, это вторая скрипка, точнее говоря — контрабас… Согласится Сенатор — и дело в шляпе!

Правда, Веточка не предполагал, что согласие будет дано сразу, без добавочных его разъяснений. Наоборот, именно эту часть беседы он готовил с особой тщательностью, заранее гордясь своей логикой и оригинальностью положенной в ее основу идеи. Сейчас он все объяснит, и покоренные этой блистательной мыслью друзья чокнутся с ним бокалами.

— Сколько? — раздался вдруг хриплый голос Сенатора.

Как ни внимательно в этот момент смотрел на него Веточка, он вздрогнул от неожиданности. Ничто в лице Сенатора не выдавало желания заговорить, расспросить, а единственный этот вопрос был так грубо-прямолинеен… Может быть, Веточка ослышался или не так понял?

— Что сколько? — растерянно переспросил он. Сенатор снисходительно усмехнулся.

— Ясно, что не дензнаков. — Он вытянул вперед, к самому носу Веточки, левую руку в засаленном обшлаге и правой стал деловито загибать на ней бывшие холеные пальцы с обкусанными грязными ногтями. — Спирт, хлеб, сало — вот что нынче валюта. Бумажки, сам знаешь, не в моде. Теперь считай. Пять этажей — значит, пятнадцать погонных сажен перил. А то и больше, считая площадки. Считай, на круг двадцать. Значит, за все про все — полпуда сала и четверть самогона. Хлеб — черт с ним, обойдемся. Половину плати вперед.

Веточка не верил ушам.

— Ты… шутишь? — спросил он упавшим голосом.

— А ты? — отозвался Сенатор. — Не подходит — ищи дешевле. Выходи на середину рынка и выкликай!

— Но у меня нет таких продуктов…

— На нет — и суда нет, — поднялся со стула Сенатор. — Скажи спасибо, что не заявим в милицию. Небось не поблагодарили бы. Силач, пошли!

— Сенатор! — взмолился Веточка. — Может, мы сговоримся… частично? Хоть на один этаж?.. Подождите минуту, я все объясню! Я вас огорошил голой идеей, на деле все гораздо сложней, серьезней… Наверно, мое предложение прозвучало дико… Присядьте, друзья!

Он торопливо наполнил их рюмки. Захлебываясь, он выложил свой проект, все, что ему представлялось в свежий утренний час таким радикальным и смелым. Ликвидация перил только первый шаг, шаг несомненно революционный, но за ним последуют и другие, еще более радикальные.

— Друзья! — вдохновенно говорил он. — Вам не приходилось задумываться над тем, как случилось, что революция, освободив человечество от многих пут и препятствий, забыла за недосугом освободить его от ряда других, не менее досадных, препон? Возьмем те же перила. Это же невероятная косность — ограждать себя от пространства, от неба, от воздуха, то есть от самых целительных факторов. Скажут, это необходимая мера безопасности. А для чего? Разве любой наш шаг не опасен? Я вдохнул глоток воздуха — и с этим глотком в меня ворвались мириады бактерий… (он выразительно показал ртом и рукой, как именно это произошло.) Дело моего организма — защититься от этих врагов. Мобилизовать все силы для отпора. И организм это делает. Хотя это еще как раз вне моего сознания, моей умственной и духовной жизни. Как же не мобилизоваться против бессмысленного страха высоты, боязни пространства, привитой нам глупыми заботами нянюшек и родителей, проектировщиков и строителей, муниципалитета и домохозяев, всех незваных опекунов, проникшихся вековыми предрассудками?!