Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 55)
Он искренне удивился:
— «Когда-нибудь»? Вас интересует именно история вопроса?
— Ну, сейчас-то вы наверняка не верите…
Он расцвел белозубой улыбкой:
— Хорошо, я вам отвечу. Знаете, когда? Когда мы встретимся в следующий раз…
С тех пор я его не встречал. Как вообще почти никогда не встречал бывших дорожных спутников, что, возможно, и к лучшему… Но тут почему-то мне кажется: поездить бы по немногим действующим нынче монастырям, походить по церквам и соборам, и я бы нашел Виктора. Постаревшего, но не слишком (блондин!), все еще привлекательного, увлекающего прихожан (в основном прихожанок) задушевным красноречием и наружностью.
Думается, что в сороковые годы, когда страна относительно подобрела к церковникам, Виктор покинул БРИЗ и вернулся в л о н о. При этом он несомненно возвысился: принял схиму и из архиерейского секретаря стал архиереем или архимандритом. Светский кураж из него давно вышел, и на вопрос о вере он, возведя очи горе́, ответит мне утвердительно. Но скорее, пожалуй, предпочтет меня не узнать, на что протекшие три с половиной десятка лет дают полное право.
ЗАМУЖНИЙ РЕДАКТОР
В дальнем городе есть своя широковещательная радиостанция. Штат ее невелик, всего шестеро, считая монтера и техника, но недавно пополнился новыми сотрудниками. Они муж и жена и приехали вместе дней десять назад. Муж — диктор, жена — литературный редактор. Они поселились в гостинице, это значит, что в городе трудно с жильем. А где сегодня легко? Этот северный порт — типичная новостройка, хотя начали его сооружать еще перед революцией, а сейчас уже третий год пятилетки.
Зато город отлично радиофицирован, трансляция в каждом доме. Нам надо почувствовать значение радио в этом далеком месте. Мы в своей московской или ленинградской суете включаем его на полчаса утром, на полчаса вечером; они — на всю жизнь. День напролет, а в рыбацкие летние месяцы — круглые сутки, радио говорит, поет, играет. Домашние хозяйки под его неумолчный голос хлопочут у плиты; младенцы безмятежно спят, а проснувшись, тщетно пытаются перекричать взрослое радио; мужчины, вернувшись с моря, берут в задубевшие руки газету, а сами краем уха прислушиваются к более свежим радионовостям. Порой это выглядит курьезно, но нужно помнить: природа здесь слишком молчалива, бойкие театральные центры слишком далеко, чтобы здешним людям существовать без радиоголоса. Они слушают все, что он им рассказывает, они ему беззаветно верят, они любят этот металлический баритон, как никогда мы не полюбим послушно являющегося перед нами на сцене живого Качалова…
В мае, в разгар весенней путины, приезжие приступили к работе. Литературный редактор писал и монтировал тексты, размашисто, не по-дамски подписываясь — «Елизавета Карманова», а звали ее сослуживцы «тетей Лизой». Дело в том, что Кармановой в день приезда исполнилось тридцать лет, все вокруг были моложе, но она не только не скрыла свой юбилей от новых знакомых, но в тот же вечер с ними отпраздновала.
Диктор читал в микрофон все, что писала жена, читал с душой, умело, а звали его сослуживцы — «тети Лизин муж», или же «тетин муж», или совсем кратко: «муж». Все сразу поняли, что Карманова умнее его, сама это знает, и хотя безусловно любит (красивый парень), но немножко его стесняется.
И вот утро в студии. Местные передачи идут к концу, «тетин муж», сделав значительное выражение лица, читает в микрофон сводку погоды. Погода благоприятствует, рыболовные суда, большие и малые, от траулеров до парусных ёл и карбасов, выходят в море на промысел. Остальные жители города, одни с интересом, другие с волнением, узнают об этом еще раз от «тетиного мужа». Каким высоким глашатаем он им представляется!
Вот он выключил микрофон и «направил стопы» в соседнюю комнату, где работает его «дражайшая половина». «Направить стопы, моя благоверная, прошу в смысле умоляю, заморить червячка, время детское, моните гонету», — произнося эти отточенные чуть ли не веками шутливые фразы, он своим гибким голосом заключал их в невидимые кавычки: мол, вы понимаете, что я вместе с вами смеюсь над такими готовыми остротами!
Карманова отредактировала вечернюю программу, внесла изменения, исправления, сообразуясь с пожеланиями слушателей, закончила свое рабочее утро и позвала мужа (у него двухчасовой перерыв на время центральных радиопередач) прогуляться с ней в горы. Но муж хочет пойти домой, лечь, вздремнуть, задернув портьеры наглухо от надоевшего солнца. Каким ничтожным он видится сейчас Елизавете Кармановой! Наблюдая за тем, как он вкусно зевает, медленно смыкая выпуклые, тяжелые веки породистого брюнета, она попыталась вспомнить все его прегрешения, но их оказалось не так уж много. Самое главное, что он ленив и рассеян. Сейчас хочет спать, а на днях сказал в микрофон:
— Прослушайте увертюру из оперы «Сирульский цевильник».
Студия с наслаждением хохотала над этой обмолвкой, ей суждено остаться в радиолетописях. А добрые слушатели не заметили либо постарались не заметить…
И все же он славный муж: заботливый, покладистый, прямодушный. Пусть его дрыхнет, Лиза зайдет в гостиницу за подругой.
Вместе с мужем они пришли в гостиницу. Муж отправился в номер (на втором этаже), а Лиза в детскую комнату, где ее шумно встретили все гостиничные дети. Впереди, самозабвенно визжа, бежала трехлетняя Лялька:
— Мой друг пришел! Мой друг пришел!
Спросив разрешения у воспитательницы, Лиза одела девочку, и они отправились. Это не дочка ее, у Лизы нет детей, это совсем чужая, но очень милая, добродушная девочка. Если не считать мужа, она единственный человек в городе, называвший Карманову не тетей Лизой, а просто Лизой.
Подруги бодро шагали по песчаным, ветреным улицам. Пыль как в южных степных станицах, вернешься домой — и надо устраивать головомойку. Когда они поравнялись с универмагом, Лиза вспомнила о вчерашнем происшествии. Ей понравилось в магазине серое шелковое полотно, захотелось взять на платье, но материю расхватали раньше, чем она успела выписать чек. Правда, на прилавке лежал остаток, но всего два метра. Досадно! Приятный такой материал, и приятное вышло бы платье, — какое-то сразу привычное, она не любила самых новых вещей, приходилось к ним привыкать, а тут словно заранее привыкла… Выход один, улыбнулась она, отходя от прилавка, — превратиться в лилипутку!
Лиза, конечно, сразу забыла бы о несостоявшейся обновке, если бы… Если бы, выйдя из магазина, она не увидела женщину на костылях, с парализованными ногами: женщина тащилась посередине дороги и ее новое платье из серого шелкового полотна ужасно мялось от костылей… Совпадение было столь неожиданно, а вид нарядной калеки так странен, что Лиза долго шла за ней, не сводя глаз с неестественных складок, падающих от плеч, задранных к небу, из-под мышек, куда деревянно-тупо упирались костыли.
«Что может делать здесь эта женщина? — спрашивала себя Лиза. — Чем заняться калеке в городе специального назначения? Жена с парализованными ногами? Ревнивая, притащилась за мужем откуда-нибудь из Пензы?..» Задумавшись, Лиза вчера не заметила, куда исчезла безногая модница, — наверно, свернула в переулок.
Сейчас, проходя вдвоем с девочкой мимо универмага, Лиза подумала: а что, если взять остаток на платье Ляльке? Нет, нет, дурной тон наряжать детей в шелк… Лиза решительно прибавила шагу, так что Лялька едва поспевала вприпрыжку, повиснув на ее руке. Однако девочка не сердилась, не жаловалась, только раз захотела остановиться и заглянуть в окошко.
— Лиза, а что она делает? — спросила девочка.
— Кто? — удивилась Лиза.
В домике помещалось какое-то учреждение, окно было растворено настежь, у окна, за столом, над бумагами сидела вчерашняя женщина.
Лиза испуганно дернула Ляльку за руку, но женщина уже повернулась к ним, улыбаясь. Лицо у нее было приятное, улыбалась она приветливо.
Так вот кто ее незнакомка! Она тоже имеет свое специальное назначение: в домике помещается загс. Смешно подумать, что Лиза может зайти сюда и, скажем, развестись с мужем!
Лиза и девочка прошли через весь город, поднялись к озеру, которое наверху, в горах, — наконец девочка устала, пришлось взять ее на руки. До поры до времени Лиза не оглядывалась на город, на порт, на залив, сознательно оттягивая удовольствие — взглянуть на все с самой высшей точки. Но терпеть было баснословно трудно, тем более что Лялька сидела на руках лицом к заливу и поминутно спрашивала — что́ тут да что́ там.
Но вот они добрались до вершины, и можно обернуться. Как все оказалось солнечно, нежно! Белые под полуденным солнцем дома́, серо-стальной залив, черные пароходы на рейде и в ковшах порта, вдали красный товарный поезд идет светло-зеленым прибрежьем, кругом лиловые горы. И никакого тумана, несмотря на избыток влаги. На противоположной горе видны мачты радиостанции, в чистом прозрачном воздухе выделяется каждая ветвь антенны. Кто-то, — Лиза забыла — кто́, — предостерегал их перед отъездом: ни зимы, ни лета, климатические условия — дрянь, люди хмурые, мрачные, под стать природе. Какая чушь! Люди, как всюду, разные — веселые, скучные, умные, глупые, — что касается природы…
— Лиза!
Девочке надоело любоваться видами, и они отправились дальше, по горной каменистой дороге, окруженной источниками, пропитавшими почву. Удивительная природа, она спорит сама с собой. Внизу сухо, песок, всегда дует ветер; наверху, в горах, тихо, сыро среди камней, там и сям настоящие болотца, на каждой мшистой кочке примостился опять же камень, как только его не засосет болото…