Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 57)
— Это я делала, собственно, для себя, — стеснительно пояснила женщина. — С детства люблю чертить, рисовать, а профессия досталась самая канцелярская…
— Значит, трудное время рождения нового города, — не слушая ее, радостно проговорила Лиза, — далеко позади!
Узкие брови женщины поднялись:
— Вы хотите сказать, что за эти годы детская медицина шагнула вперед? Это верно. Я приехала из Тамбова, там примерно такие же показатели.
— Из Тамбова? — в свою очередь удивилась Лиза. — Я почему-то так и решила: из Тамбова, из Пензы… Скажите, не будет с моей стороны нескромным… Скажите, что привлекло вас сюда, на Север?
— У меня умерла мама, — сказала женщина. — Мне не хотелось оставаться в Тамбове. А Север… О Севере я давно мечтала. В детстве, до революции, я прочитала такую книжку: «Волшебный колобок»…
— Пришвина? — оживленно перебила Лиза.
— Автора я не помню. Очень хорошая книжка. О Крайнем Севере. Она мне больше не попадалась. А через двадцать лет я сама сюда приехала.
— И не разочаровались?
Женщина улыбнулась:
— Нисколько.
— Вы правы, — с суровой горячностью заявила Лиза. — Подлец будет тот, кто скажет худое слово о Севере! — И, вспомнив о муже, рассмеялась: — Впопыхах чуть не заклеймила собственного супруга! У вас есть радио? Ну так вы его знаете. Будьте добры, включите!
Женщина беспомощно шевельнулась и протянула было руку к костылям. Лиза забыла, что говорит с калекой.
— Простите, простите! — Она кинулась к висящей над шкафом черной картонной тарелке.
Большой, добрый голос наполнил собой всю комнату:
— Мишка-медведь сел на землю, осклабился, облизнул губы и говорит: «Я вас всех съем!»
Обе женщины радостно засмеялись. Лиза немного убавила громкость, — бархатный баритон все так же волшебно заполнял комнату, но не мешал разговаривать.
— Неужели это ваш муж? — восхищенно спросила хозяйка загса.
Лиза подтвердила:
— Мой, мой!
— Какой чудный голос! Я с наслаждением его слушаю. Как приятно иметь такого мужа… Нет, серьезно! — Безногая женщина выговорила свой наивный комплимент без тени зависти, она давно привыкла к мысли, что у нее нет и не будет никакого мужа. — Вы должны им гордиться, — добавила она спокойно и доброжелательно.
— А я и горжусь, — призналась Лиза. — И не только я. Мы здесь всего десять дней, а на студию уже пишут письма: «Просим диктора Ващенкова прочесть…» И называют свои любимые вещи.
— Тише! — прошептала женщина. — Давайте послушаем…
Но диктор уже заканчивал передачу. Он сказал еще только:
— Родители, прослушавшие вместе со своими детьми передачу детского часа, вероятно осведомлены об усердно муссируемых в последнее время слухах о том, что процент детской смертности в нашем городе якобы непомерно высок, что имеет своей причиной якобы нездоровый климат. Словом, как говорится, превзошел габариты! Разносчики слухов с фальшивым пафосом восклицают: «Горздрав, где ты?» Мы уполномочены заявить: слухи эти не имеют под собой ни малейшего основания и цель их одна — вредительская: отравить самочувствие советских людей, строителей социализма. Пусть граждане нашего прекрасного заполярного города спят спокойно, и пусть они будут твердо уверены, что гнусных клеветников постигнет законная кара, что их всех до одного вытащат за ушко на наше незакатное солнышко! На этом мы передачу детского часа заканчиваем. Читал диктор Ващенков. Проверьте ваши часы. С последним коротким сигналом…
Лиза сидела униженная и ошельмованная, слезы текли у нее по лицу. Она порывалась вскочить и бежать через пыльную площадь, по ветреным улицам… туда, к микрофону… скорей сказать всем… Что сказать? О чем? Просить прощения? За что? За кого?
Лиза хотела бежать — и не могла встать с места, точно у нее отнялись ноги. Она не замечала, что радио уже молчит, что безногая женщина смотрит на нее с тревогой и с изумлением, она ничего не хотела видеть и слышать. Вот когда, задыхаясь, придерживая рукой бешено колотившееся сердце (словно она и верно бежала сейчас через весь город), Лиза со всей безнадежностью поняла, что ее муж — дурак… злой, тщеславный дурак. Она ясно представила себе, как он самодовольно посмеивался, когда писал эти нелепые, глупые, пошлые, подлые слова.
— Дурак! — закричала она, борясь со слезами, схватила чужой костыль и что есть силы ударила им об пол, с ненавистью смотря в лакированный черный раструб. — Дурак!
БАШМАКИ
Сегодня ему чертовски не везло. Пустая полулитровка, которую он хотел взять с собой на станцию, закатилась под кровать, и сколько он там ни шарил рукой и палкой, все натыкался на разный хлам, а бутылка точно провалилась. Рассердившись, он стал совать палку куда попало, и, когда наконец что-то звякнуло у самой стены, он обрадовался, засунул руку как можно глубже и вытащил на свет — что бы вы думали? (он даже охнул от злой обиды) — ржавый железный башмак! Их там свалена целая груда. Зачем? Неужели затем, чтобы лишний раз вспомнить, как лет десять назад он ловко подсовывал их под колеса вагона, стремглав несущегося с сортировочной горки? Раз, два — и на всем ходу остановит. Лихой был башмачник. Да, а теперь сторож на переезде…
Глупо, конечно, срывать злость на безвинной ржавой железке, но он не мог удержаться и изо всей силы запустил ее под кровать, к стенке, на старое место. Дзинь! — и зеленые бутылочные осколки шипя вылетели из-под кровати. Так вот еще чего не хватало! Проклятым башмаком он разбил бутылку… Нет, все кончено в этом доме! Задыхаясь, едва попадая в рукава полушубка, он выскочил из сторожки на линию и шибко, как только мог, зашагал по направлению к станции.
Морозный декабрьский воздух, спокойные столбы дыма, поднимающиеся вдали над поселком, рельсы, привычно скользящие прямо и дальше, усмирили взбудораженные чувства, и скоро он уже мог приятно размышлять о том, как разыщет на станции своего друга, смазчика, как они купят там кой-чего, — наплевать на разбившуюся бутылку, подумаешь, большие деньги — двенадцать копеек! — затем вернутся на переезд и мирно, вдвоем, по-дружески встретят праздник.
Улыбаясь в предвкушении таких удовольствий, он бодро шаркал подшитыми валенками по плотно умятой снежной тропинке между рельсами и сам не заметил, как очутился на станции. Семафор, стрелки, громыхающая железом обледеневшая водоразборная колонка и, наконец, паровоз, набирающий из нее воду, горячий, лоснящийся маслом, уютно пахнущий паром и углем, — все это не только не вызвало обидных воспоминаний, — скорее, напротив, преисполнило профессиональной гордости: нет, шалишь, он, как и все тут, настоящий железнодорожник, и будьте любезны его уважать, как прежде. Ничуть не меньше!
Раньше, чем завернуть на квартиру к Прохорову, он немного постоял на путях, посмотрел на маневры, вслед за «овечкой» (так называли старый паровоз серии «ОВ») прошел до веерного депо и тут уж не утерпел и зашел внутрь погреться. В депо он редко бывал, там работали незнакомые молодые парни и решительно не с кем было поговорить про политику. Он неуверенно огляделся. Несмотря на день, в депо было довольно темно, стеклянная крыша закопчена дымящими паровозами. В каменных глубоких канавах горели сильные лампы, освещающие паровоз снизу. Но люди лазали между колес еще и с факелами в руках. В одном углу резкий свет автогенной сварки слепил глаза.
Не спеша, он направился к автогену.
— Эй, берегись!
Он так отскочил от неслышно подкатившего паровоза, что обронил в канаву свою шапчонку. Присел на корточки и умильно попросил рабочих в канаве:
— Будьте настолько ласковы. Вон он — мой колпачок.
Кто-то подал ему ушанку.
— Покорнейше вас благодарю. Пребольшое спасибо.
Из учтивости он не надевал ее, так и стоял с непокрытой плешью, озаряемой автогеном.
— Светлая у вас работа, — заинтересованно проговорил он. — Любо-дорого поглядеть. Прямо волшебство какое-то!
— Откуда ты взялся? — недоверчиво спросили снизу. — Кого тебе надо?
— Особенно никого, — отвечал он, пока еще не обижаясь. — Я как соскучусь, так шагом марш на станцию. Разве меня не помните?
Из канавы хмуро ответили:
— Что-то не припоминаем.
Но все же благожелательно протянули ему папиросу.
— У меня трубочка для души, — отказался он деликатно. — Да и по правде сказать, ребятки… — Он доверительно наклонился над канавой; внизу его оборвали:
— Куда тебя гнет? Еще свалишься, старый черт.
И на это он попробовал не обидеться — о нем же забота.
— Ничего-ничего. Я ведь черт-то железнодорожный! — пошутил он. — А случайно другого старого черта не встретили? Смазчика Прохорова. Интересно, где он сейчас находится?
Он спросил это просто так, чтобы поговорить. Твердо знал, что Прохоров сегодня свободен и ждет его дома, вчера сговорились. Каково же было его изумление, когда кто-то ответил:
— Прохоров? С семьсот девятнадцатым отправляется.
— Не может быть! Как?!
Равнодушный голос ему пояснил, между двумя ударами по железу:
— Прохоров вызвался за кого-то дежурить.
Другой голос добавил:
— Иди, иди, не задерживайся, папаша.
И он пошел. Послушно побрел вдоль рельсов к выходу, затаив обиду на Прохорова, на этих парней и на весь этот неудачный день. Отпраздновал, называется. Разочарование было так велико, что он твердо решил не заходить ни к Прохорову, ни в магазин. Шел домой и никуда больше.