Леонид Рахманов – Чёт-нечет (страница 29)
Илья объяснил, что в его комнате живет товарищ Андрея, если еще не уехал на практику…
— Вот он и ответит, — успокаивал его журналист. — Увидите, завтра отец ваш вернется на остров. Пока расскажите мне, как это все произошло?
Илья как можно короче поведал о ленинградских событиях. Что касается того, что происходит здесь, за что он полностью принимает на себя вину… Тут он не выдержал и спросил:
— Вы же тут больше недели? И вы знали о смерти Андрея. И тоже отцу ничего не сказали…
— Да, не сказал, — отвечал Петров. — Я лишь позавчера узнал от Алексея Ивановича о его сыновьях в Ленинграде. Накануне вашего приезда… До этого мне и в голову не пришло связывать фамилию Стахеев с вашим братом и Станглерами. Я и тут было засомневался: вдруг это другой Стахеев…
Он снял очки, тщательно протер одну и другую сторону толстых выпуклых стекол. Как видно, он сильно был близорук, и, как у всех близоруких, глаза его без очков выглядели такими наивными и беспомощными, что Илье стало даже неловко. Затем журналист надел очки и снова преобразился в солидного мужчину.
— Так вот о том вечере, когда мы с вашим братом чуть-чуть не встретились. Я пришел к Нине Станглер. Это одна из многочисленных Станглеров, проживающих на Васильевском острове. Прошлой зимой Нина вышла замуж за некоего Рахитина…
— Ракитина? Это, кажется, персонаж из «Братьев Карамазовых»?
— Нет, Рахитин, от слова «рахит», — без улыбки поправил его журналист. — Что, естественно, вызывало шутки, поскольку он здоров, как бык. Правда, первое время к ним никто не ходил — ни ее, ни его знакомые: должно быть, боялись помешать. А к весне стали захаживать. В том числе и ваш брат. — Петров приостановился. — Неужели вам брат ничего не рассказывал?
Илья честно подтвердил: ничего, — хотя ему было неприятно обнаруживать перед журналистом такую далекость от брата. Но, в конце концов, брат на шесть лет старше, Илья недавно еще в его глазах был ребенком.
— Что представляют собой Нина и этот Рахитин?
— Повторяю, Рахитина я раньше не знал, — отвечал Петров, — а с Ниной встречался в университете.
— Ясно. Что дальше?
— Дальше этот единственный вечер, когда я услышал об Андрее Стахееве… о живом. О мертвом потом, спустя месяц, тоже говорили.
— Но что, что?
— Как ни странно, и в первый раз и потом — почти одинаково. Что он невероятно впечатлительный человек. Кто-то даже сказал: нерв эпохи. Но это где-то внутри. Снаружи спокойствие, почти флегма. И вдруг прорывается…
— Значит, в тот вечер прорвалось? Но как это было?
Петров немного помедлил.
— Было так, что он ударил Рахитина.
Илья уже не раз давал себе слово не удивляться, — столько всего открывалось нового в характере и в поступках брата, но тут он опять не выдержал:
— Как?! За что? Тот его оскорбил?
— Не его. Маяковского. В дни похорон.
Илья напряженно припоминал, как вел себя Андрей в те дни? Ведь это происходило всего за месяц до смерти самого Андрея. Ровно за месяц… Но Илья не помнит, что́ Андрей тогда говорил, что́ делал. Они тогда мало виделись: в школе был траурный вечер, Илья выступал с докладом, если так можно назвать его детский лепет… Стыдно вспомнить! Почему ему поручили? Потому, что весь его выпускной класс был «техническим», один Илья имел склонность если не к литературе, то к общественным наукам. Но как же он мог не знать об умонастроении, о чувствах брата? Ему даже в голову не пришло посоветоваться с ним о докладе… Самый близкий человек! Не знать и не хотеть знать, что́ у него на душе!
Илья долго молчал, прежде чем спросить, как именно оскорбил Рахитин поэта или память о поэте.
Петров поморщился.
— Не хочу повторять. Противно. — И, помолчав: — Возможно, и я бы его ударил…
— Да? — Илья с уважением поглядел на Петрова.
— Тем более что когда Маяковский приезжал в Ленинград, чуть ли не за неделю до смерти, он в Доме печати пожал руку всем, кто был в комнате. В том числе и мне… Я никогда не видел его так близко. Но слышал, что он не всегда был добр к пишущей братии… — Он поднял руку и продекламировал глуховатым баском:
Илья невольно взглянул на руку Петрова, которую тот все еще держал поднятой.
— Потом шутили, — смущенно сказал тот, опустив наконец ее и внимательно разглядывая свои веснушчатые короткие пальцы, — что после рукопожатия я несколько дней не мыл правую руку… — И он зачем-то добавил: — Я, кстати, левша!
— Вы любите Маяковского? — спросил Илья.
— Очень! Но руки я мыл в тот же день и не один раз… — Петров улыбнулся. — Примером для меня был сам Маяковский. Говорят, он был сверхчистоплотен… А вместе с тем написал: «Поэт вылизывал чахоткины плевки шершавым языком плаката»… Но мы отвлеклись…
— А я здесь только и делаю, что отвлекаюсь! — признался Илья. — Но что еще говорили о моем брате? Самое главное — как объясняли его смерть?
Пришла пора удивиться Петрову.
— Позвольте, а разве…
— Да, я не верю в самоубийство, — упрямо сказал Илья. — Но это особый разговор. Значит, ваша компания не сомневалась. Ну, что ж… — Он было поднялся на ноги и снова сел. — Уж раз вы о нем судачили, — в голосе его послышались непримиримые нотки, — то, конечно, слышали о письме некой Зыковой?
— Письмо Зыковой? — задумчиво сказал Петров. — Но она клялась Нине, что письма этого она не посылала.
— Что?! — Ильюша опять подпрыгнул. — Она тоже из вашей компании?
— Не совсем. С ней знакома была только Нина. И немного Рахитин.
— Ах, уже и Рахитин! — зло сказал Илья. — Такая цепочка! Может, он и научил Зыкову? Или написал за нее? Уголовное дело! Как же вы не ухватились за такую сенсацию? Могли бы состряпать фельетон для «Красной вечерней»! — Помедлив, добавил: — Извините.
Петров не обиделся. Он пытался заново разобраться: почему заблуждается симпатичный ему, хотя и колючий юноша; отчего вся история с братом представляется ему в каком-то ином свете, чем всем другим? Между прочим, Зыкова уверяла Нину, что письмо-то она сгоряча написала, но не отослала, а потом оно будто бы потерялось. Кто же его послал? Может, действительно Рахитин? Мстил за пощечину? Но мальчик прав: тут уже начинается криминал. Скорей всего, Зыкова соврала…
— Слушайте, Ильюша, — неестественно громко, явно желая изменить тему, заговорил Петров. — Я вам не рассказал о скандале, который произошел без вас в доме Пелькиной. Знаете, кто его учинил?
— Наверное, мой безумный кузен, — равнодушно сказал Илья. — Ему и верно стало сейчас все равно: слишком уж тесен мир, все всё знают и обо всем слышали. Этот неожиданный разговор об Андрее с посторонним, с чужим, вместо встречи с отцом, встречи, от которой он словно бы уклонялся!..
— Представьте, вы угадали, — снова искусственно бодро подтвердил журналист. — Вы ведь ходили сегодня в поселок. Курлов уверяет, что йодник там проводил антисоветскую агитацию… — Петров рассмеялся, но взгляд его был пытливым.
Илья вяло ответил, что преувеличение тут бесспорно, хотя и ему показалось нелепым и безрассудным восстанавливать местное население против пушзаповедника, о чем он и сказал йоднику. Разумеется, он не успел вполне раскусить Льва Григорьевича, не знает, может ли этот спец оправдать политическое доверие, а что ему доверено многое, это факт… И вдруг спросил:
— По-вашему, мой отец поймет все, как надо? И вообще, что он за человек? Я ведь его почти не знаю. Какое у вас впечатление? Он рассказывал о себе что-нибудь?
Петров промямлил что-то вроде того, что не надо торопиться, мол, был случай, когда он написал об одном человеке, председателе колхоза, что́ он за молодец, какой идеальный человек и руководитель, а через месяц того исключили из партии…
— Вы хотите сказать, что это может случиться и с моим отцом? — сухо спросил Илья. — Кстати, я даже не знаю, член партии он или нет.
— Если хотите, — решил свести все на шутку Петров, — я разузнаю! В конце концов, это моя журналистская обязанность! — И он засмеялся, блестя зубами на фоне заходящего (или восходящего, кто его теперь разберет) солнца. — Что касается скандала, — Петров посерьезнел, — то ваш кузен специально привел свидетеля, и Лев Григорьевич с удовольствием все при нем повторил. Что будь у него власть… а она у него, мол, будет… он шугнет заповедник так, что и со зверей и с людей полетят пух и перья!
Илья хмуро:
— Значит, и с моего отца.
— И вообще, мол, довольно миндальничать, — продолжал Петров. — Индустрия все эти поэтичные заповедники с земли сметет!
— А свидетель кто — вы? — хмуро осведомился Илья.
— Я не в счет, я вместе с ними живу… Прибывший с вами на пароходе фининспектор, вот кто!
Илья оживился:
— Как, этот морской волк?
— Почему морской волк?
— В море его непрерывно тошнило… Кстати, может вы объясните мне… — Илья в нескольких словах рассказал о разнице в записи и в устных ответах Пелькиной: почему две, а не одна корова, почему ёла моторная, а не парусная. Откуда эта несуразица и где правда?
Петров, смеясь, успокоил Илью. Фининспектор и Пелькина отлично понимают друг друга: конечно же она занижает данные, а он завышает, желая ее сбить, ущучить. Такая игра идет между ними в каждый его приезд. Договорятся они где-то посередине… Что касается мотора на ёле — он подвесной: то он есть, то его нет. Муж Пелькиной таскает этот мотор взад и вперед. А ведь ёла не речная лодчонка, это судно серьезное, значит, мотор не легонький. Прислали его родственники из Норвегии.