Леонид Орлов – Война по умолчанию (страница 29)

Когда смолк звук двигателя вертолета, а президент попытался открыть дверь, Сергеев решительно толкнул ее назад. Чета Чаушеску с огромным удивлением посмотрели на резко захлопнувшуюся дверь, потом на «агента» Секуритате, который повел себя так нахально. Даже Ванич за спиной напрягся, но промолчал.

– Товарищ президент, вы говорите по-русски? – спросил Сергеев, пристально глядя то на Николае Чаушеску, то на его жену.

– Вы русский? – первой спросила Елена и вопросительно посмотрела на мужа. – Вы не говорите по-румынски?

– Я советский дипломат Станислав Сергеев. Я не говорю по-румынски, может быть, вас устроит английский язык?

– Нас устраивает румынский язык, – ответил по-английски Чаушеску. – Могли бы потрудиться и выучить язык той страны, в которую приехали работать.

– Черт возьми! – умышленно не стал сдерживать эмоции Сергеев и протянул президенту свое новое удостоверение дипломата. – Я не приехал в вашу страну работать. Я был здесь проездом, когда на меня напали какие-то люди, похитили мои документы, втянули в свои шпионские игры. Я даже сидел в камере в отделе милиции. И здесь, в этом вертолете, я только потому, что хочу помочь вам, товарищ президент. Вы хоть знаете содержание пакета, который находится в вашем портфеле, того пакета, что вам передал генерал Макри? Вы знаете, сколькими жизнями за него заплачено? Вы даже не знаете, что тяжело ранен генерал Миля, а стреляли в него, как я думаю, американцы.

– Я вам больше скажу, – усмехнулся Чаушеску, возвращая Сергееву удостоверение. – Несколько минут назад товарищи Боб и Мэнеску попали в западню. На них напали, вытащили из машины и зверски избили неизвестные люди. И нам не улететь, потому что в воздух, как мне сообщили, подняты истребители. Они собьют любой летательный аппарат, если будут подозрения, что в нем лечу я или кто-то из законного правительства Румынии.

– Вы думаете, по вертолету будут стрелять? – не поверил Сергеев. – Послушайте, товарищ президент, я обещаю вам свою помощь, помощь посольства и помощь своей страны. В воздухе не видно никаких истребителей, а до молдавской границы около 250 километров, а до украинской чуть больше 300. Это час лету. Если мы заметим в воздухе истребители, то всегда сможем сесть. Они не будут стрелять, пока не запросят позывные. А пока запрашивают, пилоты смогут посадить вертолет.

– Пилоты больше никуда не полетят, – ответила Елена. – Они не хотят рисковать своими жизнями. Позор! Офицеры боятся, они же присягали на верность.

– Можно вернуться в Бухарест, – продолжал настаивать Сергеев. – Вас тайно укроют в посольстве, а потом советским самолетом отправят в Москву. Там вы будете в безопасности до тех пор, пока здесь все уляжется.

– Почему вы хотите меня обязательно отправить в Москву? – прищурился президент. – Ваше правительство имеет на меня виды и хочет использовать в своей политической игре?

– Товарищ Чаушеску, мне никто не поручал вам помогать и спасать вас. Это моя личная инициатива. Это мой долг, в конце концов, долг дипломата по отношению к руководителю дружеской социалистической страны. А вот американцы как раз хотят вас использовать. Вы им нужны для того, чтобы здесь, на востоке Европы, все полыхало в огне, а они, как освободители и истинные поборники демократии, пришли и навели порядок. Только знаете, что тут будет? Не станет экономики и хозяйства страны, а будут только западные субсидии и транши международного валютного фонда. И тратить эти деньги, которые якобы вы получаете безвозмездно, вам разрешат лишь после ряда шагов внутри страны. А шаги известные: перенести финансовую нагрузку с бюджета страны на плечи населения. Увеличить пенсионный возраст, поднять расценки на коммунальные услуги, на энергоносители, уменьшить расходы на социальную сферу. Вы нужны им как покупатель западных товаров, а не как производитель или полноправный экономический партнер.

– Вы делаете очень смелые заявления, молодой человек, – усмехнулась Елена. – И мне кажется, что вы плохо разбираетесь в экономике. Мы расплатились по внешним долгам.

– Мы пойдем с вами, – упрямо заявил Сергеев. – Когда почувствуете всю безвыходность ситуации и своего положения, скажите, и я приму меры, чтобы помочь вам, спасти вас.

– Я прошел столько тюрем и лагерей при прежних режимах, – гордо заявил Чаушеску, все же вылезая из вертолета, – что меня камерой не испугаешь. А народ разберется, и история свое слово скажет. Дело коммунистической партии будет жить в веках, несмотря на временные успехи контрреволюции и буржуазных выкормышей. Запомните мои слова, мой русский друг.

– Запомню, – проворчал Станислав, выбираясь из вертолета следом за президентской четой. Он повернулся к Ваничу: – А ты, Бажен, пойдешь дальше со мной?

– Черт, жалко мне их, – неожиданно горько усмехнулся лейтенант. – В стране столько недовольных, что могут сгоряча и застрелить. Я пойду, чтобы помочь тебе спасти пакет. Я обещал, значит, должен сделать. Я тебе обязан, Сергеев, жизнью обязан.

– Забудь ты про это, – улыбнулся Станислав. – Надо о деле думать, а не о благодарностях. Хотя мотивационная часть все равно нужна.

– Опять я тебя не понял, – вскинул брови Ванич. – Я плохо знаю русский язык, недостаточно, а ты говоришь быстро и много новых для меня слов.

– Пошли, вон пилот бежит к нам, президента зовет. Кажется, они машину остановили для Чаушеску. А удостоверения Секуритате нам теперь лучше выбросить и забыть про них. Теперь мы с тобой опять – дипломат и переводчик. Слушай, Бажен, а где мы? Пролетели, как мне кажется, мы меньше ста километров.

– Вон тот город впереди – это Тырговиште.

Лысый неказистый мужчина в старой шапке и короткой меховой куртке топтался возле темно-зеленого «Рено» и пытался что-то объяснить пилоту вертолета. Но тот только махал руками, давая понять, что никакие возражения не принимаются. И когда водитель легковушки увидел, кто к нему идет от вертолета, он как-то даже стал ниже ростом. Или его вдруг перестали держать ноги.

– Товарищ генеральный секретарь, – пролепетал он.

Но это были единственные слова, которые понял Сергеев. Дальше ему уже подсказывал Ванич.

– Он говорит, что всегда поддерживал политику коммунистической партии, хотя в ней и не состоял. А президент велит ему отвезти нас в город, в горком партии.

– Логично, – согласился Станислав. – По крайней мере, по партийной линии ему еще могут помочь единомышленники. Ведь есть же среди чиновников от партии те, кто искренне верит в дело коммунизма. А вот городская власть, скорее всего, переметнулась к восставшим.

– Слушай, Сергеев, – спросил Ванич, когда они сели на заднее сиденье машины вместе с Еленой Чаушеску. – Я все никак не пойму, ты в самом деле готов рисковать жизнью, чтобы спасти диктатора от народного суда? Ведь если его задержат, будет суд и будут обвинения в самых страшных преступлениях против народа Румынии.

– Бажен, вот ты, офицер милиции, дававший присягу, ты бы стал спасать, рискуя жизнью, от самосуда закоренелого преступника лишь для того, чтобы он предстал перед судом справедливым и законным? Или махнул бы рукой, заявив, что считаешь преступника недостойным такой жертвы с твоей стороны и бросил бы его. А ведь он, даже будучи преступником, остается гражданином твоей страны.

– М-да, – пробормотал лейтенант, – сложный вопрос.

– Вопрос как раз очень простой, – возразил Сергеев. – Надо только решить для себя: либо ты всегда, в любой ситуации выполняешь свой долг, не обращая внимания на собственные симпатии и антипатии, либо ты руководствуешься только своими эмоциями и своей впечатлительной натурой. И тогда все станет очень простым. Я предпочитаю объективность и верность своей присяге. Сейчас ваш президент попал в сферу выполнения моего служебного долга, а эмоции и личные антипатии тут ни при чем.

– Перестаньте секретничать, – по-английски сказала Елена Чаушеску. – Говорите или по-румынски, или по-английски, но чтобы мы вас понимали. Иначе мы вас высадим.

Сергеев извинился, согласившись про себя с тем, что в нервном состоянии президента и его жены им всюду должно мерещиться предательство. Оставалось только сидеть и ждать дальнейшего развития событий. Нужно, чтобы президент попал хоть в какое-то относительно спокойное место, и тогда с ним можно поговорить еще раз. Может быть, удастся дозвониться до посольства, и к Чаушеску приедет кто-то из официальных лиц МИД. Может, он их послушается.

«А какова женушка, – подумал Станислав. – Высадим! Заигралась во власть, дамочка. Им ведь обоим лет по семьдесят, а высаживать собралась двух молодых крепких мужчин. Ей и в голову даже не приходит, что мы можем с легкостью, как в шпионских романах, связать их обоих, затолкать в багажник машины и увезти в любом направлении, в каком нам только заблагорассудится. А может, так и следовало бы, для их же пользы?»

Помотав головой, он отверг эту мысль как самую неприемлемую в данной ситуации. Он все же дипломат, а насилие над лидером государства еще никогда не приводило к поддержанию мирного добрососедства между двумя странами.

И портфель с пакетом пусть везет, пока он перед глазами. Если американцы знают, что архив у Чаушеску, они рано или поздно на него выйдут. Главное, чтобы они за этим пакетом охотились, а не за раненым Акимовым.