Леонид Орлов – Война по умолчанию (страница 22)

Машина выехала из столицы и двинулась на юг в жудец[6] Илфов. Здесь, неподалеку от городка Попешти-Леордени, в поле, машина остановилась. Парни сбросили баки с кузова и стали высыпать пепел, который ветром разносило по сухой траве, кустарникам и низинкам. Баки снова вернули в кузов, потом, не доезжая Бухареста, выбросили на свалку. Двое молодых людей забрались в кабину, но когда машина выехала за территорию свалки, они велели водителю остановиться.

Они стояли на обочине дороги и курили глубокими затяжками. Когда сигареты догорели до самого фильтра, не сговариваясь, полезли снова в карманы за пачками. После второй сигареты, откашлявшись, один из молодых людей тихо сказал:

– Наверное, я об этом никогда и никому не расскажу. Мы с тобой только что развеяли по ветру сорок три человека. Ни могилы, ни холмика, ни памятника.

– Не расскажешь, – проворчал второй. – Дай бог, чтобы тебя об этом не стали расспрашивать. Никогда. Поехали, нам еще докладывать предстоит.

Сергеев и Ванич шли неторопливо, часто незаметно осматриваясь по сторонам. Лейтенант сильно нервничал, и это было понятно. Грим был хорош, узнать Бажена Ванича могла бы только родная мать, но ее в столице не было. Специалисты пообещали, что кожа восстановит свой естественный цвет уже через три-четыре дня. Сейчас у человека, который знал Ванича до этого маскарада, его внешность вызвала бы шок. Сергеев долго сдерживал улыбку, пока не привык к такому зрелищу.

Лицо лейтенанта было покрыто розовыми пятнами, как при розацеа, вместо темных волосы были русые. Даже цвет глаз ему изменили. Вместо жгучего карего взгляда Ванич взирал на мир серыми невзрачными чешскими полимерными контактными линзами НЕМА. Правда, при этом лейтенант близоруко щурился, когда ему надо было разглядеть предметы вдали, но с этим приходилось мириться.

А еще Половцев научил Ванича новой походке и приучил его к новой осанке, объяснив, что эти моменты как раз и бросаются в глаза в первую очередь, они делают человека знакомым и позволяют узнать даже в другой одежде и со спины.

Сурового прямого, как доска, мужчину с холодным взглядом и холеным лицом Сергеев узнал сразу. Этот был тот самый человек, что приходил в отделение милиции с женщиной, которая назвалась Мирелой Кодзяну. Местный покровитель американки шел навстречу им с Ваничем с двумя милиционерами. Впрочем, на лейтенанта он и не посмотрел толком, продолжая сверлить взглядом русского.

– Прошу предъявить ваши документы, – потребовал капитан милиции, прикоснувшись пальцами к форменной шапке.

Сергеев скорее догадался по ситуации и по тону офицера, что от них хотят. Он сделал удивленное лицо и посмотрел на Ванича.

– Что хотят эти люди? – спросил он по-русски.

– Они просят нас предъявить документы, – старательно придерживаясь своей роли, пояснил лейтенант.

Пожав плечами, Сергеев вытащил из кармана удостоверение личности, завизированное советским посольством и МИДом Румынии. Капитан взял в руки документ, с сомнением повертел его в руках, потом передал полковнику Дабиже. Ванич вытащил свое удостоверение, в котором он значился переводчиком Государственного Центра Международных коммуникаций, естественно, под другой фамилией. Сергеев выждал несколько секунд и протянул руку за своим документом.

– Переведи им, чтобы они вернули мне удостоверение, – попросил он Ванича. – А также скажи, что я уже лишился официального дипломатического паспорта из-за нерадивости милиционеров в Тимишоаре, где они не смогли справиться с кучкой демонстрантов. Теперь они у меня снова хотят забрать документ.

Ванич стал добросовестно и энергично переводить. Кажется, он уже входил в роль и волновался все меньше и меньше. Он видел, как милиционеры крутят в руках их документы, как будто они жгут им руки. Все понимали, что связываться с чужими дипломатами и нарушать закон об их неприкосновенности грозит большим международным скандалом, репримандами со стороны другого государства и другими малопривлекательными вещами, как то реакция прессы, в том числе и зарубежной.

– Этот человек, – кивнув на полковника, сказал Ванич, – спрашивает, что вы здесь делаете, товарищ Сергеев?

– Передайте этому товарищу, – ответил Сергеев, нахально глядя в глаза полковнику, – что это его не касается. Я не нарушил никаких правил передвижения по городу. И если он не позволит сейчас нам продолжить путь, я уведомлю свое руководство и в соответствующие органы будет направлена претензия с указанием фамилий и званий должностных лиц полиции и Секуритате, которые пытались задержать советского дипломата.

На лице Дабижи не проявилось ни одной приличной эмоции, а вот капитан милиции и его сержант занервничали еще сильнее. Решив, раз им не предъявили никаких официальных запросов и согласованных с руководством МВД распоряжений, то они вполне могут вернуть этим людям документы и вежливо откланяться. Полковник все же проявил эмоции: поджал губы и недобро взглянул на милиционеров, которые пошли дальше по улице.

Сергеев положил удостоверение в карман и, не посмотрев на полковника, зашагал вперед. Ему очень хотелось посмотреть, куда пойдет Дабижа, но для этого пришлось бы обернуться, а этого делать не стоило. Инцидент исчерпан, все закончилось.

А полковник далеко и не пошел. Он проводил русского дипломата и его переводчика взглядом, потом перешел проезжую часть и сел в машину на пассажирское сиденье.

– И это все, полковник? – спросила сидевшая за рулем Мирела.

– У него документ, подтверждающий дипломатическую неприкосновенность, – буркнул полковник. – Не знаю, как они так быстро сделали ему такой документ взамен утраченного паспорта, но там подписи и печать нашего МИДа. Если бы не история с этим Сергеевым, можно было бы сегодня разочек нарушить закон и потом извиниться. Но после истории в Тимишоаре, когда он лишился документов и оказался в камере отдела милиции с разбитой головой, а потом самостоятельно пробрался через всю страну в столицу, я бы не рискнул ввязываться в новый скандал, где опять будет фигурировать его фамилия.

– Надо придумать иной путь. Напрягите мозги, полковник. Что еще вам удалось выяснить?

– Когда сжигали трупы, вместе с одеялами и старыми матрацами, которыми их маскировали в машинах, нашли какой-то пакет. Он просто выпал из одного из матрацев, когда тот порвался.

– Где этот пакет, как он выглядел, кто еще видел, как он выпал из матраца?

– Видели сотрудники крематория, естественно, занимавшиеся кремацией трупов. Пакет выглядел обычно, как папка с бумагами. Все было плотно упаковано в полиэтиленовую пленку и обмотано упаковочной лентой. К сожалению, его забрал с собой генерал Макри, который руководил операцией по уничтожению останков демонстрантов. Я могу попробовать установить, кому генерал показывал этот пакет и где его распотрошили для ознакомления с содержимым. Это то, что вы ищете?

– Вы даже не представляете, полковник, в какую лужу мы с вами сели. Если пакетом займутся другие люди, да еще на официальном уровне, нам его уже не получить. Все, что я знаю о генерале Макри, это то, что он очень близок к клану Чаушеску. Если он поймет суть документов в папке, то понесет ее своему начальству в Секуритате или покажет президенту, который его генералом как раз и сделал. И который часто лично отдает ему приказы в обход главы спецслужбы. И постарайтесь понять, полковник, что здесь делает именно сейчас этот русский Сергеев. Именно в том районе, где находится крематорий. Значит, я была права насчет связи этих фактов.

С Георгиу Ганчиу Сергеев встретился в отеле на Страда Матей Басараб, где Половцев снял номер. Директор администрации кладбищ в пальто с меховой опушкой воротника и шапке пирожком выглядел как старый врач с бедной частной практикой. Пальто потертое, воротник побит молью, шапка потеряла форму. Не хватало в образе этого пожилого человека только бородки клинышком да пенсне. Но это, как потом подумал Сергеев, уже почему-то пришло на память из образа Антона Павловича Чехова. Нет, Ганчиу на Чехова не был похож, возможно, на кого-то из героев его рассказов, вот и появилась ассоциация.

Говорил он по-русски хорошо. Еще в молодости Ганчиу, как сын родителей-коммунистов, пострадавших от фашизма, учился на строителя в Москве, потом три года проработал по контракту в Советском Союзе на восстановлении разрушенных войной предприятий.

– Я понимаю вас, товарищи, вы, как дипломаты, как представители великой социалистической страны и нашего друга, не можете спокойно видеть то, что происходит сегодня в Румынии. Я все еще испытываю чувство стыда из-за участия Румынии во Второй мировой войне, из-за оккупации румынскими войсками части Советского Союза. А ведь ваша страна после войны все равно отнеслась к нам по-братски. Я знаю, что Советский Союз, содействуя экономическому развитию Румынии, отказался от значительной части компенсаций за нанесенный ему во время войны ущерб. И вот опять крушение идеалов, опять стыд! Ведь это поворот к Западу, этот явный отход от светлых идей социализма. Страшно, понимаете, страшно. В 39-м году мне было всего десять лет, и я помню, как режим Антонеску поддержал нацистов, помню немецких солдат, помню бомбежки…

– Перестаньте, Георгиу, – заговорил Половцев. – История не должна быть источником стыда, она должна быть уроком всем нам. Черпать надо не отрицательные эмоции, а извлекать положительное и применять его в своей дальнейшей деятельности на благо своей страны и мира между народами. Мы вот с Сергеем Васильевичем не испытываем ненависти к народам Румынии, Германии, Венгрии за то, что они воевали против нас в те годы. Народ не виноват, виноваты лидеры, всегда есть конкретные преступники и те, кто вольно или невольно пошел за ними. Главное, понимать, где зло, а где добро.