Леонид Могилев – Век Зверева (страница 61)

— Нету у меня ремня.

— Так руку протяни. Ляг на пузо и помогай. Да я вниз пошел. — Квасов ухватился за траву, потащил на себя пучки, задергался в яме своей и оттого погрузился еще больше. — Что стоишь? Помогай.

Шатров осторожно пошел на Квасова, примерно в метре лег, протянул руку. Тот принял ее, и теперь вроде бы стал понемногу выбираться из трясины. А это вовсе не входило в планы Ивана. Азимут свой он запомнил четко. Артиллерист все-таки. Высокая кочка, с полметра в диаметре, а на ней цветок иван-чая. Вот от него провести мысленную линию, взять ориентир и идти. А компания в бедственном положении — левее. Метрах в двух. И не замечают Ивана, заняты самоспасением. Заметили, когда Иван стоял над их спинами. Квасов уже по пояс на земле, уже не страшно, но ноги-то трясина держит. Шатров наконец глаза поднял:

— Ты? Ты что?

Пистолет у него за поясом сзади. Иван одной ногой наступил на затылок спасателю, другой ствол у него изъял. Шатров руку Квасова выпустил, но тот уже крепко завяз, в вонючей своей облатке, смрадной, в грязи смертной.

Ивану нужно грех на душу взять. А потом обоих столкнуть в трясину. Подумал немного, не решился. Квасову по затылку дал ручкой «Макарова», тот отвалился на время. Шатрову на затылок наступил, притопил голову, ловко у него это стало получаться. Пачкая руки, задрал на нем пиджачок. Оружие нашлось в кобуре, под мышкой. Забрал и его. Еще раз проверил обоих на предмет вооружений. Нет ничего.

— Ну, пошел я, мужики.

— Куда? — обалдел Шатров.

— Во чрево болот. Туда, где собаки воют.

— Дурак. Тебя же завтра запорют насмерть. Вертолет пришлют. Отдавай стволы, и пошли миром в город. Тебе же не светит ничего! А теперь — срок. Или вышка. Или в камере сапогами забьют.

— У меня дом есть. Хочу умереть в своей постели и в свежей рубахе.

— Дурак. Отдай стволы. Ты же убил его.

— Оклемается. Я не сильно.

Иван шел и весело насвистывал. Вот и гать полузатопленная, вот и тропа, а вот и плиты. И дом показался. Хрена с два он отдаст его господину Лемке. Отто Генриховичу.

Первым делом Иван попил воды из родничка, потом вошел в дом и провел ревизию. За исключением разгрома, произведенного при операции захвата, все было на месте. Даже стопка простыней чистых и одеяла. Заглянул в погреб. Разгром и тут, но НЗ пайковый на месте. Рыба печеная только отсутствовала. Польстились спецназовцы.

Не было также радиоприемника, о чем он пожалел искренне. Хорошая была вещь, надежная. Стекла выбиты, и прочее, и так далее. Грустно обошел он двор. Но нужно было проверить наличие еще одной вещи, самой главной.

Взяв в доме лопатку, он вышел во двор. Лодка была на месте. Он плеснул воды в уключины, установил весла. Озеро небольшое. Рыба линь — в глубине.

На другой стороне озера Пирогов вышел, по ему одному известным приметам нашел старый пень, огромный и страшный. Там завернутый в брезент объемный сверток. Подале — пень поменьше. И сверток другой. Картонная коробка в полиэтилене. Взяв все это, он отправился назад, к дому. На кухне развернул свертки. Аммонала пятнадцать килограммов — в одном, и аккуратные коробоки с запалами «УЗГРМ» — в другом. Дело житейское. Лески у него, слава Богу, хватало.

Взрывному делу он обучился из любопытства. В Балтийске теперь чему только не обучишься. Всякой твари по паре. А добра этого — немерено. Бери, не хочу. Обещал рыбой поделиться, вот и одарили коллеги. А как растяжки делать, сам сообразил. Перекрыл обе тропы ступенями и территорию свою окружил двумя кольцами. На большее аммонала не хватило. Оставил, впрочем, заначку.

Пирогов, поварившись два дня на «нечистой» кухне, послушав краем уха разговоры, обнаружив в Калининграде обилие новых лиц, а они отличались от местных жителей осатанелой сосредоточенностью, и сопоставив все это с событиями, происшедшими ранее, понял, что вот-вот произойдет нечто. Может быть, даже подобное тому, что недавно произошло в Петербурге, где вначале артпедерастов положили немерено, а потом и вовсе бои шли. Но сердце подсказывало ему, что здесь будет круче. И может быть, что-то изменится. И не придется ему погибнуть на хуторе этом. А если Люся Печенкина жива-здорова, то и вернутся краплаковые закаты, и сочинение стихов в свободное от работы время. А будут Ивана принуждать к сдаче, так у него есть еще и два «Макарова» с полными обоймами. И вся недолга.

Он растопил печь и, пока она радовалась приходу хозяина, бурчала что-то, а потом загудела ровно и приветственно, подметал пол, выносил осколки стекол, расставлял вещи по местам. Баня на хуторе в свое время сгорела. У него были планы строить новую, а пока он мылся на кухне, грея воду в ведрах. Так уж получалось, что все важные решения он принимал здесь под вечер. Еще можно было уйти по одной из троп. Ночью он смог бы сделать это запросто. Вряд ли он в данную минуту такая важная персона, что его будут стеречь на этой болотине. Есть люди и поважнее. Справедливость, конечно, восстановить попробуют, но это — немного позже. Можно и в Балтийске спрятаться так, что отцы-командиры не найдут. Но Иван Пирогов вернулся домой.

Он попил чаю с сухариками, больше у него ничего в горло не полезло, стал стелиться. Чистую простыню взял, наволочку, пододеяльник. Свечу зажег и полежал так еще некоторое время. Потом уснул, спокойно, ни о чем не волнуясь. Если кто-то попробует потревожить его покой, то просто взлетит на воздух. Двух ментов отпустил сегодня, а кого-то неизвестного и совершенно невиноватого в происходящем — приговорил. Иван всего лишь хотел покоя. Он никого не желал видеть на своем хуторе.

Звезды Восточной Пруссии заглядывали в разбитые окна, душа болот витала где-то рядом, и души многих убитых и утопленных. У них на Ивана зла не должно было быть вовсе. Они приходили его убить. Но некто, назвавшийся Зворыкиным, убил их и унес какие-то чертежи из германского сейфа. Душам этим литовским было на болотах нехорошо. Их наверняка не взяли на небо, и они слонялись подле, еще не ставшие частью совокупной души болот, еще не утратившие злобу и корысть.

Печь наконец прогорела. Стало холодновато. Тогда Иван поднялся, нашел мелкие гвозди и с помощью картона и других подручных средств заделал окна. Потом запер дверь, посмотрел, каковы на цвет угли, и закрыл заслонку. Вернулся на историческую кровать и уснул прочно и сладостно.

Возмездие не заставило себя долго ждать. Утром, когда Пирогов мирно занимался отвешиванием нового поплавка на удочке, дорогого, тяжелого, но чуткого, купленного еще с зарплаты, но за всеми заботами оставленного и уцелевшего в мельтешенье буден и разгромов, — над поляной завис вертолет. Иван и ухом не повел. Продолжал грузила цеплять на леску, плющить зубами и опускать поплавок в кадушку с водой возле дома. Вертолет как бы выразил свое недоумение, повисел немного, снизился и, будто опасаясь какой-нибудь подлости со стороны Ивана, решил вовсе не касаться земли. Открылась дверь, и на поляну вывалились аж четверо. Уже хорошо знакомые ему Квасов и Шатров, сыскарь собственной персоной и новый персонаж, в цивильном костюме, но с «Калашниковым» устарелого образца на шее.

Ни слова не говоря, они окружили Ивана, который наконец закончил работу и, удовлетворенный, любовался гроздью свинцовых бляшек на леске. Наконец Шатров ударил его ногой в живот.

— Я ведь утопить тебя мог, дядя, — обиделся Иван.

Квасов добавил ему носком ботинка в бок. Больно стало Ивану и обидно.

— Ну все. Хватит. Бегун — беглец. Соображает быстро и на местности ориентируется.

— Полетим, что ли? — спросил Иван, лежа на земле и прикрывая лицо руками.

— Лететь подождем. И машину отпустим.

Иван вздохнул с облегчением.

— Ну, веди в дом. Оружие там?

— А где ему еще быть?

— Пошли. — В доме он показал, где лежат стволы. Обрадованные милиционеры бегло осмотрели свою пропажу, убедились, что все на месте, патроны пересчитали.

Вертолет улетел. Недосуг ему тут прохлаждаться. В другом месте нужен. Если каждого беглого офицера вертолетами отлавливать, техники не напасешься.

Искали свежие раскопы, еще раз обошли все постройки и помещения. Домик перетряхнули весь. Видимо, возникла в головах сыскных мысль, что если Иван с риском для жизни бросился на хутор, то это не просто из озорства. Значит, что-то поспешил доставать или прятать. Лопатку, которой он оборону свою строил, долго осматривали, но Иван ее вчера в озере отмыл, когда воду для бани своей набирал. Потом пошли в схрон. Теперь Иван припомнил, что тот новый, с автоматом, был при первой его депортации. Точно. Осмотрели бункерок, вокруг все, снова в дом вернулись, подивились чистоте и временному порядку.

— Ты тут жить, что ли, собрался, Ваня? — спросил сыскарь.

— Собрался.

— Ты тут жить не должен и не будешь. Тут Отто Генрихович Лемке жить должен. Он пусть и прибирается. Скажи, зачем бежал?

— Я домой хотел.

— Да не дом тут тебе!

— Я живу здесь.

— Ты в городе Тильзите, на временно оккупированной русскими территории живешь. До поры до времени. Там твой порт приписки, там твоя несуразная воинская часть.

— Дом мой здесь.

— Ну, хватит. Ты придурок, похоже. Пошли.

— Куда?

— В Большаково. Потом — в Калининград.

— На автомобиле?

— На нем.

— А по малой нужде будете выпускать?

— Дать ему по почкам? — хмуро спросил Шатров.