Леонид Могилев – Век Зверева (страница 60)

— А ты-то здесь при чем?

— Не я, а папаша. Власовцы были дислоцированы вдоль побережья. Как бы второй линией обороны. И никому не могло прийти в голову, что они станут биться. Они же все сорвали. Они американцев не пропустили. Били их со страшной силой и едва не сбросили в Ла-Манш. А формально выполняли приказ. Их за это ненавидят по сей день во всем цивилизованном мире. Почти пятьсот тысяч сынов Америки положил враг народа Власов там, во Франции. Это же была сдача Гитлера союзникам, и она не получилась. А мой папахен там воевал и награжден немецкими орденами и медалями.

— Я рад за него.

— Ты не рад вовсе. Там много всякого случилось. И иного знать не дано нам еще очень долго. И не дождемся. Водки выпьем?

— Не хочу. Если бы в вену не колол, выпил бы. А так не стану.

— Как знаешь. Ну ладно, ты вот говоришь, немцы, не наше, наше.

— Это ты говоришь.

— Хорошо, я. Ведь германские земли — это на самом деле по большей части славянские. Полабские славяне. Слышал такое?

— Что-то смутное.

— А должен знать, что Берлин — это Берлов, Щецин — Щетинин, Лейпциг — Липецк. Не говоря о Вене. Вот когда терять-то вы начали.

— А ты уже как бы себя к нам не причисляешь?

— Нет, Ваня. Но это все решается в рабочем порядке. Симеона Полоцкого читал?

— Нет.

— То-то же. А там тайна раскола. Тогда латиняне сделали убийственно верный ход. Тогда все и рухнуло, не начавшись. А не было бы раскола, сейчас не было бы никакой Америки, а был бы сплошной форт Росс. А так латиняне перехватили стратегическую инициативу.

— Ты вообще-то в Бога веришь?

— Я протестант, Ваня. Это религия победившего братства. Там все ясно и понятно.

— Иди ты в свою протестантскую жопу.

— Как же я в нее пойду? Если только в чужую. В свою — не могу. Физически. Мне кажется, я тебя убедил. А если ты затаил корысть, то Люсе Печенкиной конец. И конец ужасный. Вначале ее на твоих глазах изнасилуют. Потом распнут на кресте, потом бензином обольют и спичку бросят. Ты все это видеть будешь и сделать ничего не сможешь. А потом мы тебя одного оставим, и ты повесишься рядом. Потому что не сможешь ни рукой шевельнуть, ни ногой. Мы их тебе бензопилой срежем. Будешь самоваром лежать подле своей распятой возлюбленной и стихи читать. А потом подохнешь. Не сразу, впрочем. Мы тебе раны перетянем, адреналинчику добавим, продержишься с час. Потом подохнешь. А Отто Генрихович Лемке вернется на свой хутор.

Только этого говорить сыскарю не следовало.

— Я согласен, — объявил Иван.

Назад, на российскую территорию, Ивана доставили на банальной моторной лодке. Катерок пограничный метнулся было навстречу, погудел, велел остановиться, потом погранцы, наверное, получили указания по рации, и все.

То, что граница открывается по телефонному звонку, Ивана не радовало. У него был какой-то смутный план на пограничном переходе упасть на землю, потребовать начальника заставы, попробовать объясниться. Он не мог поверить в то, что все кончилось. Но потом все же что-то произошло. Катерок стал возвращаться, и сопровождавшие Ивана молодцы, назвавшиеся Квасовым и Шатровым, занервничали, а потом и вовсе ушли в литовские воды.

— Ну что? Не все у вас получается? — обрадовался Пирогов, вновь увидев сыскаря.

— Да брось ты. Все у нас получится, — услышал он в ответ.

Теперь Ивана везли в автомобиле.

«Будут переводить через Советск», — обрадовался он. Так и вышло.

Но здесь все получилось без сучка без задоринки. На другой стороне Немана настолько типичные омоновцы приняли под белы руки Ивана, что о каком-либо мятеже и подумать было нельзя. Его скорее пристрелили бы тут же, чем дали бы устроить какое-то подобие спектакля.

По дороге на Калининград никак не миновать было Большаково. Везли его в банальных «Жигулях». Водила непонятный, никак не военный, и два, как скупо они пояснили, сотрудника внутренних дел — все те же Шатров и Квасов. Ростом хороши, в плечах удались, бодры и ненавязчивы. Хотят встроиться в мировой порядок. Без напалма и трупов на улицах Кенигсберга. Дело свое открыть. Магазинчик. Или выучить немецкий язык и остаться служить в полиции. А может быть, не знали они всего латинянского плана в подробностях. Может быть, вообще ничего не знали, а вели себе задержанного Пирогова, выполняя приказ. А скорей всего знали кое-что и не противились. Бог им в помощь.

— Мне до ветра необходимо, — объявил Иван, когда они поравнялись с автостанцией.

— Потерпишь.

— А вот и не потерплю. Меня по почкам били и транквилизаторы кололи.

Шатров заерзал, переглянулся с Квасовым. Но последнее слово было за водилой.

— Выведите его, а то… подтирать потом.

Туалет этот он знал. Там окно выносилось с одного удара и можно было свой шанс испробовать.

Шатров остался снаружи, Квасов пошел внутрь. Иван Иваныч потянулся было в кабинку, тот не позволил:

— Здесь все делай.

— Здесь так здесь.

Иван как будто ширинку стал расстегивать, а сам левой рукой обхватил кулак правой и локоть, как кривошип, вогнал милиционеру в живот, да так удачно, что тот согнулся пополам. Надо бы было обыскать его мгновенно, но риск великий, а времени десятые доли секунды. Вышел он спокойно, руки за спиной, на Шатрова посмотрел и побежал. Туда. К болотам.

Догоняли Ивана долго, неотвратимо. Вначале один Шатров за ним бежал, а потом и Квасов показался вдалеке, а потом и сам стал нагонять Шатрова. Видно, злоба его распирала и прибавляла сил. И когда уже слышно стало дыхание за спиной, только руку протяни и схвати Ивана, свернул он с безопасной тропы и достиг фальшивой лужайки, слева, хотя и не должен был этого делать. Но что ему Иуда? У него свой Бог есть. Иван и в церкви-то не бывал отродясь, а не оставил его Хранитель вод и небес. Значит, не на самом плохом счету был Иван там, наверху.

— Ну что, добегался, служивый?

Иван стоял на своем, очень привлекательном, лужку. Оба его преследователя — совсем недалеко. Стволы можно уже спрятать, сунуть за пояс брюк или в задний карман. Как удобнее. Следы Ивана, те места, по которым он, подобно зайцу, на этот самый лужок перебрался, медленно исчезали.

— Сам подойдешь или там тебя урыть?

— Сам я не пойду.

— А что?

— Силы вышли.

— Ну, жди тогда.

Как из воздуха, появились наручники. Показывая, как сейчас они будут защелкнуты на запястьях Ивана, Квасов пошел. Шатров присел на корточки, отдыхая.

Лужки эти были обманными. В своих ранних блужданиях по болотам, когда он только осваивал окружающее пространство, которое на его глазах стало оборонным, он не раз покупался, делал неверный шаг. Он не утонул только потому, что во время этих хождений на плече его висел моток шнура с легчайшим титановым якорьком на конце, принесенным из части. Другой его конец обведен вокруг пояса. Это было даже лучше, чем слега. Ею он так и не овладел до конца. А якорек метнул, ну разве что еще раз, другой, зацепился и подтягивайся. Впрочем можно было ухнуть так, что и никакого троса не успеешь размотать. Но Бог хранил Ивана.

То, что он доскакал до лужайки без приключений, вовсе не значило, что это получится у Шатрова с Квасовым. Чтобы сбить направление, он переместился на другой край лужайки, как бы отдаляясь от преследователей.

— Что ты там распрыгался, как блоха?

— За тебя беспокоюсь. Смотри не утони.

— С чего это я должен тонуть? Ты же прошел?

— А я по заповедной тропе. Вот шагнешь в сторону — и каюк. Здесь сразу метров шестьдесят.

— Кончай балагурить. Бери его, и пошли назад.

— Я по следам пойду.

— А где они? — развеселился Иван. — Нету следов. — И их действительно не стало.

— Ну ладно. — Шатров двинулся и погрузился по щиколотку. Шел-то он медленно, а Иван бежал, совершенно отчаявшись. Шатров попробовал слева, справа, но результат был аналогичным.

— Да это дерн просто проминается. Иди. Ты помнишь, где он шел?

— Прямо, вон на то место. Или левее.

— Иди ты.

Квасов отстранил товарища и смело пошел вперед. И, миновав половину пути, провалился по пояс.

— Я же говорил, блин, — заволновался Шатров.

— Ты, чем говорить, лучше помоги.

— Тонешь, что ли?

— Не тону, но и не поднимаюсь. Ремень вынь из брюк и подай.