Леонид Могилев – Тройное Дно (страница 60)

— Месяца три.

— Все вот его возишь? — кивнул Пуляев на Охотоведа.

— Его в основном. То с людьми, то с грузом.

— Ты коммерческие секреты не раскрывай, капиташа. Человеку это пока знать ни к чему. Он птица вольная. Получит бабки свои или дедки — и на волю. В город Петербург. А нам еще навигацию доламывать, — прекратил разговор Охотовед. Значит, знать лишнего было не велено.

В фиорды попали затемно, и плавание это было уже нешуточным.

— Малый, самый малый, — приговаривал Евдокимов. По всему чувствовалось, что они припоздали. Один раз он даже пристал к берегу и бегал смотреть вешку. Не нашел ее, вернулся к какому-то островку, взял другое направление. Охотовед расчехлил рацию, говорил с кем-то. Просил зажечь фонарь.

— Фиорды, мать их. Третий месяц хожу и путаю. Засветло проскочить можно, а тут темень. Иди-ка на нос. С шестом.

Охотовед подчинился беспрекословно. Промерил глубину, и так и остался на носу, тыкал шестом чуть впереди. Движок выключили вообще, Евдокимов взял второй шест и встал по борту. Так, направляя суденышко осторожно и переговариваясь, они вышли на протоку. Снова заработал на малых оборотах двигатель, и наконец показались огни порта приписки. Остров какой-то, и не маленький, только вот почти голый. Не росли на нем отчего-то сосны и осины. Так, кустарник. На соседних росли, а на этом нет. Это и в темноте было различимо.

Еще один морячок, старый уже, похожий чем-то на Хоттабыча, но тоже в форменке, принял конец, брошенный ему Охотоведом. Пристань была старой, сделанной с основательностью береговой крепости.

— Ну вот мы и дома.

— Ты здесь, что ли, прописан? — не утерпел, чтобы не съязвить, Пуляев.

— Именно здесь. Ты угадал, мужик.

Они пошли на свет фонаря по бетонированной дорожке, потом стали подниматься вверх, по тропе, среди камней, перевалили гряду, тогда фонарь погас, но засветилось где-то внизу, светом желтым и липким. Через три минуты они спустились по стальной лестнице в бывший командный бункер ладожской группировки финской армии.

Бункер охотоведа

Сарай какой-то, сколоченный из необрезной доски, криво навешенная дверь, словно на одной петле, совершенно не понравились Пуляеву. Внутри — ящики из-под рыбы, бухта каната, бочки. Погас свет фонаря снаружи и вспыхнул свет фонаря карманного. Это Охотовед обозначил дальнейший путь и приоритеты в выборе цели путешествия.

На полу доски. Евдокимов отбросил четыре широкие плахи, в темноте показавшиеся Пуляеву толстенными, дюйма в три, совершенно легко, отработанными движениями. Видно, делал это в тысячу первый раз. Охотовед нагнулся вместе с ним и помог приподнять крышку люка, потом спустился вниз по ступенькам. Потом позвал вниз Пуляева и Офицера. Последним спускался Евдокимов, закрыв за собой люк.

Они шли полупригнувшись по коридору, где уже скудно тлело аварийное освещение и стены, обитые гофрированными тонкими листами нержавейки, были сухи и прохладны на ощупь. Затем открылась после условного стука еще одна дверь, стальная, тяжеленная, сразу объясняющая, кто соорудил эти ходы и лабиринты на диком острове. Наследие последней войны еще могло послужить во времени нынешнем. Стоило только узнать волшебные слова — и двери раскрывались, впускали в надежное и прочное нутро бывшей долговременной точки обороны, командного бункера.

— Наши? — спросил Пуляев.

— Скорее финны. Их была территория, — предположил Офицер.

— Молодец, служивый. Твердо помнишь историю. Далеко пойдешь.

Они оказались в более широком коридоре. Здесь уже чувствовалось присутствие человека. Свет более яркий, пол покрыт коричневым линолеумом, свежим, не протертым каблуками, и, наконец, легкая дверь, обыкновенная.

Они оказались в боевой наблюдательной рубке. Это был целый зал, с окулярами двух перископов, с телефонами на широком столе, с вращающимися стульями, с журналом, похожим на вахтенный. В рубке находились двое — оба в тельняшках и спортивных брюках. Тот, что повыше и помоложе, — в кроссовках, тот, что постарше, пониже и покрепче, — в домашних тапочках.

— Знакомьтесь. Персонал ладожской базы «Трансформера», а это господа по контракту. За ужином — более близкое знакомство. Сейчас — прошу! — Охотовед показал налево, там Пуляева и Офицера ждала за дверкой в пол человеческого роста комната-кубрик. Кровати в два этажа, стол, два стула, в углу умывальник. На стенах — вешалки для одежды.

— Гальюн и душ, господа контрактники, налево по коридору. Через два часа приглашаем вас на ужин. Не беспокойтесь, зайду и доставлю, — объявил в полураскрытую дверь Охотовед.

— Хочешь в гальюн, Офицер?

— Меня, между прочим, звать Аркадием.

— Я, Аркадий, в гальюн не хочу. И в душ. Я хочу в Астрахань.

— Отсюда до Астрахани путь неблизкий. Есть дороги поближе.

— Думаешь, влипли?

— Ничего я не думаю. А в душ пойду. — И он пошел.

Пуляев уважал военных, офицеров тем более, в любой жизненной ситуации. Но одновременно он их не любил. Он искренне считал, что это они совершили государственную измену и, беспокоясь за свою социальную защищенность, свое сало и свои квартиры, сдали страну. Пуляев тоже давал присягу, но оружия в руках во время всех достопамятных событий не имел, не имел даже доступа к оружейным комнатам. Он лег на верхнюю койку, разулся, сбросил сверху обувь, вытянулся на спине, положил руки под голову.

Вернулся офицер Аркадий с сырым полотенцем, повесил его на стул. Пуляев свою сумку еще не распаковывал. Она так и стояла перед дверью.

— Ты во сне не мочишься, Паша?

— Не бойсь. Не подведу.

— Ну-ну.

За двадцать минут до так называемого ужина Пуляев все же прошел в так называемый душ. Кафель, чистота, никаких подкапывающих вентилей, вода горячая, вода холодная, резиновые коврики на деревянном настиле. «Ну-ну», — сказал он вслух и стал мыться, потом, расчесываясь на ходу, вернулся в свою каюту. Переоделся в чистую рубаху — и вовремя. Стук в дверь, аккуратный и вежливый, и голос Евстигнеева: «Кушать подано, господа офицеры».

— Вот видишь, Аркаша. И мне присвоили звание.

— А ты служил вообще-то?

— А как же? Второй номер пусковой установки оперативно-тактических ракет. А ты?

— Что я?

— Ты служил?

— Ты что, дурак?

— Ну ладно, чего ты обижаешься?

— Я командир этой самой пусковой установки. Ты где служил?

— В гороховецких лагерях.

— А я в Молдавии.

— Ну и чудненько.

И они пошли ужинать.

Кубрик оказался не очень просторным. А может быть, это была кают-компания. А впрочем, черт его знает, как это все должно было называться. Тем более что Охотовед оказался гостеприимным хозяином.

Все виды рыбы, которая могла быть в Ладоге, попали на этот стол. Простой, очевидно настоящий, коньяк, водка «Столичная», так любимая Пуляевым, то есть киришская, шампанского бутылка. Ужинал персонал и Евстигнеев. Кто и когда накрыл на стол и все приготовил, оставалось загадкой. По всей видимости, кто-то из персонала. Скорее всего, тот, что помоложе.

— Леша, — представился тот, что постарше.

— Иван, — тот, что помоложе.

— А я Серафим, — объявил Евстигнеев.

— Бухтояров, Илья Сергеевич, генеральный директор «Трансформера». Сегодня предлагаю не говорить о делах. Предлагаю покушать.

Кушали долго.

— Можно курить? — спросил наконец офицер Аркадий.

— Отчего же нет? Вентиляция работает. Никто не возражает, господа? — благодушно провел опрос общественного мнения Охотовед-Трансформер.

— А нельзя ли подышать свежим воздухом? На звезды посмотреть? — справился Пуляев.

— Конечно, можно. Но советую этого не делать. Здоровью этот воздух — небольшое подспорье. Прошу поверить мне на слово. А это уже как бы часть нашего дела. А о делах завтра. Хороша ли рыбка?

— Как называлась та, тушеная?

— Судачок-с. А вот та малосолая — сиг. Уха тройная, всякой твари по паре. Вот это рыбец. Сырть по-научному.

— И кто же ловит? Персонал?

— Увы. Персонал на удочку иногда балуется. Да и то не здесь. Подале. А это бартер. С местным населением.

— А наша-то работа какова? — не унимался Пуляев.

— Дружок, завтра. Все завтра. Не переживай. Работой обеспечим.