Леонид Могилев – Тройное Дно (страница 19)

— А ты чего, Йонас, покушай домашнего, — притворно любезно попросил Хоттабыч.

— OI Холодец! — лицемерно воспрянул духом Ларинчукас и полез к Телепину в тарелку. Тот ударил его по руке.

«Так. До встречи Нового года полтора часа по московскому времени. Жену ухайдакали. В доме оголтелый фашизм. Литовские шпионы глядят на нас своими строгими и лицемерными глазами. Всему конец. — Хоттабыч прикинул свои шансы. — Так. Чтобы не было мучительно стыдно за бесцельно прожитые годы и не жег позор, я тебя, мой союзный друг, приговариваю к расстрелу. Так как я твой трибунал, исполнитель приговора и заодно — похоронная команда, выпей покудова. Покури».

— Ты выпей и покури. А потом я тебя застрелю, — произнес Хоттабыч вслух.

— Так его, — обрадовался Телепин, потому что не любил, когда Ларинчукас куражился. Хоттабыч отпил еще рябиново-заветной и отправился к себе.

«Торопись, Потапыч. Спеши, боевой разведчик. Час двадцать до исполнения желаний».

В комнате Хоттабыч отодвинул шкаф и попробовал вынуть паркетину, но от времени она сидела мертво. Тогда он приспособил для этого дела вилку. Дощечка подалась, и под ней открылся тайник. В нем лежало заветное Хоттабычево добро — трофейный парабеллум, смазанный и готовый к бою. Легко вошла в предназначенное место обойма, невесомо и бесшумно пошел затвор, едва слышный щелчок, как точка в конце длинного и витиеватого предложения, позволяющая перевести дух…

— А ты романов никогда не писал? Вот выйдешь из дела, попробуй. Я тебе рекомендацию дам, — пообещал Зверев Пуляеву, — у меня одно издательство прихвачено. Бандит на бандите, но книжки хорошие издают. И платят неплохо.

— Вы меня вначале из дела выведите. Желательно живого. А то у меня предчувствия. И сны.

— Ты бы поменьше воровал. А сейчас у тебя спокойная физическая работа. Кузя не обижает? Ну ладно. В рассказе появился ствол. Это уже интересно…

— Перед делом ни грамма, — учил его Иван Крест.

— А что толку, — поговорил немного с убитым товарищем Хоттабыч, — ты ведь трезвый был, а пулю получил. А может, выпил бы на берегу — и обошлось, глядишь…

— Не говори чушь, Потапыч. Против двух стволов и в тумане…

— А здесь нет тумана и простое исполнение приговора.

— Гляди, Потапыч, не оплошай, — сказал Крест, и воды речки Преголе опять сомкнулись над ним.

Хоттабыч решил не проделывать отвлекающих маневров, не разводить азиатчины, а войти в комнату и сразу стрелять из парабеллума. Но Йонас не ждал никакого парабеллума. Он думал, что старик отмочит сейчас какую-нибудь штуку. Ну там выстрелит пробкой от шипучки или из детского пистолета с присосками, а потому спрятался за дверь для полной иллюзии разборки. Хоттабыч вошел и никакого Ларинчукаса не увидел. Но Йонас-то увидел боевое оружие, протрезвел мгновенно и, качнувшись в сторону, ударил по парабеллуму ногой. И попал. Но прежде чем оружие отлетело, вращаясь, к стене, грохнул все же выстрел, и пуля шмякнула в стену под самый потолок, мягко утонув в кирпиче под двумя слоями обоев. Телепин же вначале поразился, а потом зверюгой бросился на парабеллум, накрыл его телом, а Ларинчукас заломил Хоттабычу руку за спиной.

…Старик медленно приходил в себя в комнате своей, на диване. «Так. Фашисты проникли в Питер. Айболиты больше нет. Боевое оружие потеряно. Что делать, Иван Иваныч?» Но воды речки Преголе неколебимы, и только плыла, переворачиваясь, медленно веточка…

Он встал, подошел к окну, поглядел. На улице бесновались пьяные жители окрестных домов возле общей елки, не дожидаясь полуночи.

«Ага», — сказал он, пошарил на антресолях, нашел бельевой шнур, медленно смастерил петельку и стал озираться.

А в это время Телепин со своим литовским другом, оказавшимся некстати в городе на Неве именно сегодня, понурились за праздничным столом.

— Вы совсем там со своими фронтами рехнулись. Нашел с кем шутить. Саюдист говняный. Скажи еще: «Разве я знал?»

— Да разве я знал? Ну давай пойду и извинюсь.

— Ты пойдешь, а у него там граната. И нам конец.

— Матка боска! Куда я попал?

— В Питер-город. Тем более что соседка уже в милицию названивала. О факте стрельбы.

— А ты откуда знаешь?

— Двери скрипнули.

— Да он тихонько так выстрелил.

— Ты меня достал, литвин. Сейчас вот выпьют в отделении по стопке, Новый год встретят и приедут. На преступность единым фронтом. Ворвется группа захвата. Ладно. Пошли к старику. Вернем ему боевое оружие. Он отходчивый.

— Не возвращать надо, а выбрасывать. Потом скажем, что гость стрелял и выбежал на улицу. Главное — одно и то же говорить. Скажем: вот здесь стоял и выстрелил. А ты…

…Старик висел под люстрой и уже не поворачивался вокруг оси. Толстый шнур передавил ему горло.

— Старый дурак, — заорал Телепин, — а ну вынимай его, дрянь шяуляйская.

Но по всем приметам было поздно.

— Значит, так. Ты, Йонас, выходи отсюда. Езжай на Варшавский вокзал. По пути вызови волшебников в белых халатах. Я тут сам объяснюсь со всеми… Проваливай.

— А свидетели? Я единственный!

— Я во всем виноват, я и буду свидетельствовать. Иди, иди, иди…

Когда за Ларинчукасом хлопнула дверь, Телепин машинально посмотрел на часы. Без двенадцати двенадцать…

— А дальше слушайте внимательно, гражданин начальник. Дальше Хоттабыч рассказывает следующее.

— Он же вроде с раздавленным горлом?

— Горло у него действительно раздавлено. С тех самых пор и сипит при разговоре. Дальше Хоттабыч все видел как бы со стороны. То есть душа его уже приподнялась над местом событий…

— Ну ты чего, Потапыч? Ведь хотели Новый год вместе встречать? Как же я один? Я один не могу. А ну вставай, старичина…

Телепин перетащил Хоттабыча в свою комнату, усадил на стул, так, чтобы не свешивалась голова, налил в рюмку старика водки, включил репродуктор. Потом схватился за голову и стал колдовать.

— …То есть как колдовать? В каком смысле?

— В прямом. Снял с полки фолиант, нашел там текст и стал произносить тарабарщину. Затем выключил свет, зажег свечи, сыпанул на них каким-то порошком. Хоттабыч физически ощущал силу, которая исходила от Телепина. Еще он понимал, что тот не настоящий колдун, а так, баловство одно. Но сейчас он собрался, алхимик этот, сконцентрировался и стал просить у сил тьмы, чтобы они вернули старика в жизнь. Именно у сил тьмы, а не света. Он сыпанул еще порошка, тот вспыхнул, потрескивая и смердя. Телепин давно мучился. Проводил какие-то опыты, медитировал, но контакта не получалось. А сейчас, когда обстоятельства пробили брешь в защитных полях, у него получилось. Хоттабыч ощутил присутствие еще кого-то в комнате. Он знал, что кто-то еще здесь есть и уже управляет и колдуном, и трупом его стариковским, и тем сгустком, который и был душой, а самое главное — обстоятельствами. Телепин снова заговорил.

— Ты смотри, Потапыч. Все у нас есть. И селедка, и студень, и хурма, и шпроты. Ветчина вот. Мясо. Сидим мы с тобой, встречаем Новый год, ты при наградах. — Телепин взял в руки бутылку шампанского, стал открывать ее и проколол палец проволочкой. Ранка была небольшой, но крови натекло изрядно. В тот самый миг, когда Хоттабыч пришел в себя, генеральный секретарь начал поздравлять советский народ с Новым, 1991 годом…

— А что потом?

— А потом, как и предполагал Телепин, в отделении выпили по стопке и приехали по вызову. В комнату вошли трое с пистолетами и в бронежилетах под куртками и увидели старика, едва живого, рядом на столе парабеллум — и больше никого.

— То есть как никого?

— А вот так. Телепин сидел на своем стуле, уставившись в одну точку. Но он стал невидимым. Эфемерной субстанцией. Сквозь него проходили, проносили вещи, двигали его стул. Старик все это видел, но не вмешивался. Он охотно признал парабеллум своим, где собутыльники — связно ответить не смог, как не смогла это объяснить наконец появившаяся соседка. По ее наблюдениям, Телепин не уходил. Обыскали все, но не нашли его. В комнате старика нашли петлю, прощальную записку Айболиты. Она так и не вернулась. Пропала без вести. Хоттабыча привлекли к суду за незаконное хранение оружия, дали год. Не помогли никакие ходатайства с фабрики. Комната была большой и в хорошем районе. Потом соседку отселили. Вся квартира досталась новому хозяину.

— А Телепин?

— Когда все вышли, а комнату опечатали, он материализовался, взял фолиант, еще какие-то порошки, крылышки вороньи, ну в общем самое дорогое, открыл дверь, сорвав печатку, и вышел в первую ночь нового года. Больше он сюда не возвращался. За остальным имуществом потом приехала его немыслимая супруга. Перевезла вещи к себе. Чуть позже Телепин навестил ее и забрал кое-что.

— А это ты откуда знаешь?

— А знаю от Хоттабыча. Когда он снова побывал у колдуна, то видел примерно то, что было в его коммуналке.

— Ну и где же теперь живет колдун?

— А вот этого мне неведомо… Молчит Хоттабыч.

— Ну ладно. Отдыхай. Завтра что делать собрались?

— Чердаки чистить. По полтиннику обещали. Не должны «кинуть».

— Ну-ну… Отдыхай.

Очень надежная литовская машина времени

Трущоба. «Мы побрели неведомо куда»… Ну почему — трущоба? Чистая случайность, небрежность, издержка, бред. Нет там ничего. И Пуляев приносит каждый день художественную прозу. Никакой информации. Колдун Телепин. Хоттабыч. Его маленький друг. Уборка мусора. Очередь в гостиницу. И мальчика нет. Ах, если б мальчик из Пулкова! Он же стоял на оси. Все вертелось около него. И потому его вывезли. Мальчик, Телепин, колдун, Хоттабыч, трущоба. Еще что-то было. Литовец. Новогодняя ночь. При чем здесь литовец? «Саюдис», Телепин, трущоба. Тогда начался путь старика на Дно. Ну и что? Бытовуха, пьянь, парабеллум. Где сейчас Телепин? А зачем мне это знать? А затем, что события перешли в иррациональную плоскость. Исчезающие трупы. Блистательно задуманные убийства, непойманные убийцы, а их уже несколько. Не может один человек выполнить такое трижды. Не может один человек так все задумать и просчитать. Это группа. Что им поп-артисты? Какие-то «зеленые» от нравственности. Диктатура совести. Колоссальные убытки на эстраде. Империя зрелищ. Империя — это когда строят города, дороги, космодромы. Когда есть император. От Бога или случая. А случай тоже от Бога. Судьба. Поэтому-то хитроумные идеологи всемирного безумия и говорят — империя. Подмена понятий. Чужое строение души. Мещане во дворянстве. Сначала дворян в овраг или на пароход. Потом забрать их дома и землю. Недвижимость. Надеть их одежды. Но под одеждой мещанин во дворянстве. Тогда перелезть в костюмы и стать политиками. Ростовщики и процентщики. А чтобы оправдать, чтобы дискомфорта не чувствовать, чтобы за стол не со свиным рылом — империя. Империя игр, зрелищ, чувств. Гладиаторские игры. Смотришь конкурс в Сопоте и глотаешь пыль. Значит, те, кто открыл военные действия, те, кто объявил войну пошлой грудастой девице и педику на экране говорящего «ящика», бьют не просто по штабам, они не по сердцу даже бьют чужому, а по его серому мозгу. По чужому мозгу. По архетипу. Хотя какой архетип у мещанина? Он же на обочине. Дороги и космодромы без него. Он не национален. Он интернационален и вечен. Ну что ты, Зверев, рефераты сочиняешь? Ты думай. Телепин, Хоттабыч, «Соломинка», Ларинчукас, новогодняя ночь, морг, Пулково, мальчик, трущоба. И оружие трущобы. Стоять! Где я слышал это? Оружие трущоб. Нет. Не может быть у нее никакого оружия, кроме «розочки» и бутылки с бензином. Но кто сказал про оружие? К утру он вспомнил…