Леонид Могилев – Тройное Дно (страница 21)

Кафе «Чиж» занимало две квартиры на первом этаже девятиэтажки напротив станции метро «Проспект Большевиков». Стенка сломана, перегородки поставлены, стойка, столики, гриль, кофейный автомат, «однорукий бандит». Музыка тихая. Рядом двери лифта с устойчивым запахом аммиака. Между станцией метрополитена и подъездом вокруг и около ларьки и павильоны. Торгуют круглые сутки. Кафе работает с восьми утра до часа ночи. Люди Зверева провели здесь два дня, попарно и поодиночке, сменяясь и приходя снова. И ничего. Только вот фургончик, красивый и иностранный, «мерседес» дизельный, каждую ночь возит коробки и ящики из «Чижа» в «Сабвей». Назад везет другие коробки. Дело обычное, торговое. Не пошел товар — вези обратно. Заменяй на другой. Комбинируй. Бизнес. Святое дело.

Охрана внутренняя, мужики с голосами сонными и нетрезвыми, открывать отказалась, стали звонить начальству, требовать ордер, покрикивать из-за двери. Челышков заблокировал окна, выставил оцепление. Начальство, общаясь по телефону, открывать категорически отказалось, более того, оперативно прозвонило на пульт, потребовало разобраться, спрашивало, где ордер и по какому поводу.

— Сноси дверь, — приказал Вакулин.

После третьего удара кувалдой заверещали охранники, догадались, что все серьезно, попробовали отпереть, но один замок уже заклинило. Дожидаться не стали, и «громовой» Астахов доделал дело. Дверь взломали.

Кафе как кафе. Стойка, бутылки, девка на диване, два сторожа. На столе колбаса «любительская», томаты в собственном соку, тушенка украинская. Яловичина, стало быть. Хлеб бородинский, водка «Командарм».

— Советскую еду кушать любите? — вежливо начал Вакулин.

Охранники, здоровые напуганные мужики, радостно закивали головами. Минут через тридцать примчался «хозяин». Молодой, в костюме и галстуке, несмотря на ночь. А может быть, от дела оторвали. Из клуба.

— Что, собственно, происходит? — попробовал было понять «хозяин». И тут же лег лицом на пол. Туда, где уже лежали охранники. И тот, кто вошел вместе с ним. И тот, кто оставался за рулем в «девятке». Руки на затылках. Головы в тоске.

Водки «Сокровенной» в баре не нашлось. О такой водке раньше что-то никто и не слышал. Новая, стало быть. Напитки нашлись другие, на вкус слегка паленые, из одного примерно спирта. Ну и что, что паленые? Обыскали задние комнаты. В одной братва отдыхала, в другой нечто вроде склада. Банки, бутылки, сосиски в холодильнике импортные, другое добро. Окна, естественно, обрешечены надежно. Сигнализации нет. Дорого, да и зачем она, когда по ночам сокровенные поездки.

— Ну, что за водка такая, хозяин?

— Какая водка?

— Ну та… Из фургончика. Новая какая-то.

— Купил по случаю. — И попытался встать, отряхнуть костюм, но Челышков вдавил сапог «хозяину» в шею. Тот заплакал, заверещал.

— Как же так? Купил и повез?

— Вы что — из налоговой? Что случилось-то?

— Неси из машины водку, — приказал Вакулин.

Бутылка как бутылка. Этикетка фабричная. Завод-изготовитель. Пробка с винтом. Под ней пробковый кругляшок. Как раньше. Чудеса. Вакулин пробку выбил.

Взял в баре чистый фужер, плеснул граммов семьдесят, понюхал, выпил.

— И на вкус приятно. А накладные за последнюю неделю где? — спросил он зареванного «хозяина».

— В с-с-с-ейфе.

— А ключ?

— А ключ у г-г-г-лавбуха.

— А это мы сейчас проверим. — Из пиджака «хозяина» достал Челышков связку ключей. Два, конечно, подошли и к сейфу. «Хозяин» задергался и стал производить телодвижения подобно червяку.

В сейфе обычная картина. Баксов пачечка. Рублей миллионов сто. Пистолет «Макаров» со снаряженной обоймой. Никаких накладных, естественно, потому что они существуют только на время поездки, счетов пачка, другая бухгалтерия. И пачка этикеток на водку «Сокровенная». И на другую. Называется «Смольный монастырь». Чудеса, да и только. Не видал никто из стоящих и сидящих в комнате, да и лежащих, видимо, тоже, такой водки. А в выходных данных глубокоуважаемый завод.

— Вас в камеру или расскажете?

— Что?

— Где?

— Что где?

— Подпольный цех где?

Никто, естественно, ничего не рассказал. Перерыли все кафе. Только что половицы не вскрывали. Больше ничего. И к утру заметно повеселели лежавшие на полу ловцы удачи. Особенно их начальник.

До фени была сейчас Вакулину эта водка, хотя, как ни крути, неожиданное и приятное проникновение в сферу бизнеса. Кое для кого может быть полезным. Или новые сорта готовятся, а этикетки уже «ушли» вместе с остальным антуражем, или дерзкая и тонкая работа с малыми партиями несуществующего в природе продукта. Такое происходит, но редко. Нужны большое умение и свобода маневра. И пути отхода.

— Где цех? Мастерская где? В какой квартире?

— Я, пожалуй, вызову своего адвоката… — начал было «хозяин», но Челышков, сидевший к тому времени в кресле удобном и приятном и евший вилкой тушенку из банки охранников, только двинул щекой — и уже двое младших чинов поставили сапоги на шею «хозяина», а остальные лежали смирно.

Тогда Вакулин взвесил все за и против и спросил про мальчика.

— Адвоката! — то ли завыл, то ли захрипел «хозяин».

— А? Не слышу!.. Жарковато? А? Не понял? Где мальчик?

— Какой?

— Обыкновенный. Из Пулкова. Скажи, дружок, где? И домой поедешь. Я даже ствол не оприходую. Заберу и все. Как и не было его.

— Нет тут никакого мальчика, нетути. Пустите. Встать дайте! Думаете, управы на вас нет? Думаете, конторы ваши ментовские не горят?

— Смотри, как он расхорохорился. Бери, Вася, вон того, крайнего, он среди них самый спокойный. Вези в отдел, снимай показания.

— А что вообще-то в соседней квартире? — спросил Вакулин.

— Пенсионеры прописаны. Сейчас в отлучке. Значит, никого.

— Никого, говоришь? А если дверь вскрыть?

— На основании чего?

— А вот убирайте ящики. Выносите все со склада. В спальню вдоль стен. Там не очень много. Выносите.

— Может, этих поднять?

— Эти пусть лежат. Выносите.

Минут через двадцать открылась стена, обклеенная плакатами. Плакатами свежими. Коты, собаки, календари с тетками. Вакулин взял за краешек один, на уровне лица. Тот легко поплыл и отстал. Постучал костяшками. Дверь. Или ниша.

— Челышков! У тебя автомат? Будь готов. И к окнам передвинь людей. И дверь на площадке отслеживать.

Плакаты сорвали. Стальная, заподлицо дверь, вход в соседнюю квартиру.

— Ну что там? Хозяин! Ключи подбирать будем или сам покажешь? Да чего тут. Вот этот ригель, и никакой другой. — Вакулин аккуратно утопил длинный, в пропилах, ключ, значит, в мастерской заказывали, не хватило на всех, повернул, потянул на себя. Потом глубоко вдохнул, выдохнул и резко толкнул дверь. Вначале внутрь ввалился Челышков, качнулся в сторону, за ним еще двое. Вспыхнул свет. И все…

В углу, на продавленном диване, под тонким одеялом мальчик. Живой, но спящий. Вакулин наклонился к нему, взял на руки. Пахнуло перегаром. Тот был, очевидно, мертвецки пьян и теперь потихоньку просыпался, моргал глазами, дрожали щеки на опухшей рожице. Пахнуло застоялым запахом немытого тела, фекалий, спирта. Звякнула цепочка. За левую лодыжку тот был прикован к батарее. Цепь длинная, чтобы до унитаза хватало…

Во второй комнате то, что и должно было быть в такой квартире: емкости, шланги, гидравлика простенькая, моечный автомат, бутылки в ящиках, пробки на столе, этикетки, полуавтомат для наклейки. Не цех, но приличная мастерская. На окнах занавески, а за ними мастерски вваренные решетки. Хозяева в отлучке. Вначале получили деньги, должно быть для пенсионеров хорошие. Потом поменьше. Потом по ножу в спину. Или угарный газ в гараже. Или арматурой по черепу. И в канал. Можно на свалку. Таких трупов по службе проходило столько за год, что мозг тут же выбрасывал с десяток вариантов.

Вакулин вернулся в комнату.

— Всем лежать. Встать только хозяину.

— Хозяин здесь ты, начальник.

— Сидел?

— А то как же?

— Теперь не сядешь.

— Конечно, не сяду.

— Ты меня не понял. Я тебя к утру расстреляю, сука… Какая сука! Кто знал еще? Все? Конечно, все! Всех перестрелять. Только раньше вы мне все расскажете. Все, что ни попрошу. С подробностями. С мельчайшими. — И Вакулин ударил «хозяина» ногой в пах. Ударил сильно и жестоко. Тот завыл, заскулил, как собачонка, повалился, запрыгал на корточках по полу. Тогда Челышков ударил его ногой по лицу, и молодой человек и вовсе потерял сознание.

— Всех в кандалы. Мальчика на квартиру лично товарища Зверева и охрану туда же. Родителям пока ничего не сообщать. Врача туда. Я приеду через час, когда протокол оформлю.

Мероприятие завершилось в пять часов сорок восемь минут утра по московскому времени.

Городок этот, между Клайпедой и анклавной границей, не городок вовсе, а поселок, где фильмы снимать про любовь и смерть, сидеть в баре и янтарь собирать после отлива, в мокрых водорослях, а после уезжать на автобусе в Кенигсберг или Палангу, а там аэропорт или другой транспортный узел, чтобы добраться до Питера или Москвы. Все это тысячу раз прокручено. Скромное обаяние молодой буржуазии. То, что предстояло сейчас проделать Звереву, и было похоже на кинофильм, а может быть, потом и снимет ловкий парень сериал. Жизнь и смерть капитана Зверева. Смерть-то вот она, рядом. Может быть, прошла только что, может быть, нужно ждать ее скоро. Смерть приходит по утрам. Она любит это время. По утрам приходит надежда. И тогда смерть из сонной и надоедливой потаскушки становится вдруг стремительной и молодой женщиной, привлекательной и зоркой. Надежда берется за ручку двери, а смерть уже с этой стороны, садится рядом, кладет руку на лоб или на другое место, в зависимости от обстоятельств и обоюдного желания.