Леонид Могилев – Клон (страница 34)

Я не понимал, где нахожусь. Во всей Чечне я имел две точки приложения смысла — квартира в Грозном и подвал в Брагунах.

Старков в город не въехал, а долго петлял по сельским дорогам, потом вывел нас из автобуса на опушке, машину скатил в овраг. Потом еще часа три мы шли по пересеченной местности. Для моих ног, отвыкших от работы, это оказалось непосильным испытанием. Я просто сел на дороге и отказался идти дальше.

— Правильно делаешь, — сказал он. — Мы уже пришли.

В камышах недалеко от реки нам предстояло со Стелой остаться до утра. Спаситель и командир отбывал теперь по своим, одному ему понятным и нужным делам. События последнего дня лишили меня сил окончательно. Я лег на спину и задремал. Очнулся уже в сумерках.

Стела сидела рядом на корточках и смотрела на меня.

— Ну, здравствуй.

— Здравствуй.

— Это твой большой друг?

— Самый большой.

— А я?

— А ты попутчик.

— Так он отбил тебя?

— Дурак ты.

— А он?

— Он умный. По-особому умный.

— Кто он?

— Мужик.

— А я?

— А ты литератор.

— Спасибо.

— Не за что.

— А он придет за нами?

— Он всегда возвращается.

— Вот же волчара.

— Тише. Не надо поминать волка.

— А то что?

— А то он придет.

— Большой Волк? Тотем?

— Он самый.

— Так что? Чеченец — волк, а русский — медведь?

— Нет. Все немного не так. Россиянин не волк и не медведь.

— А кто?

— Раб.

— А русский?

— А русский — в зависимости от внутреннего строения души. Но в основном тоже раб.

— Чей?

— Ваши хозяева евреи.

— Это кто сказал?

— Это каждый день говорили по всем каналам телевидения и всем радиопрограммам.

— А ты-то сама что думаешь?

— Я думаю: так вам и надо.

— Но ты же русская?

— Я уже не русская.

— А какая?

— Никакая. Я помыться хочу. Пойду в камыши, купаться. А ты сиди тут, веди себя пристойно и не поминай волка. Камышовый волк не лучший их представитель.

— Борз.

— Вот именно. А ты лай.

— Не умею.

— Лай — это раб.

— Спасибо на добром слове.

— Я не то имела в виду. Ты раб обстоятельств. И я раба. Раба любви. Ну, я пошла.

— Меня не берешь?

— Ты сиди тут и гляди в оба.

Она стала совсем другой. И внутри, и снаружи. И там… совсем внутри, наверное, тоже. Но она была жива, а я через фронты и комендатуры попал сюда, в эти камыши, где исход дня и камышовый волк неподалеку.

…Камыш этот ломался плохо, и мне пришлось поработать ножом, оставленным нам Старковым, но ложе получилось на славу. Старый шалаш был сделан мастерски, и я прибрался в нем, выбросил мусор, неизбежные банки из-под килек и прочие предметы межвременья. Стела задерживалась, и плеск воды стих. Я забеспокоился и вышел. Спустившись к реке, я не нашел ее и пошел осмотреть ближние окрестности. Помятый камыш и следы на топком берегу легко обозначали направление движения. Стела сидела на камне, положив ноги на корягу и подперев скулы кулачками. Она горько плакала.

Потом была наша вторая ночь.

Душу ее как будто обезболили. Волки в зеленых халатах, роняя слюну из пастей, произвели необходимые манипуляции, и по паркету пощелкивали от вожделения их когти. Потом были слезы, и жизнь стала как бы веселее, как румяное яблочко, надкушенное, забытое и найденное опять, не слишком поздно. Было бы кому скушать.

Иная душа и незнакомое тело. Вот то, что я так долго искал и нашел наконец. Голос, надорванный где-то снизу. Я вспомнил, как тогда, в новогоднюю ночь, крался по карнизу рассвет. И снова пожелал ее, и кровь моя тяжелая, дурманная, ртутная, словно паста, сквозь тюбики вен совершала свою работу, натужно и попутно. Потом мы очнулись.

Сухой паек, оставленный Старковым, пришелся моей невесте не по вкусу, хотя вряд ли она в обозримом прошлом ела сухую колбасу и шоколад.

— Хочешь, расскажу тебе про волка?

— Про камышового?

— Нет, про волка вообще.

— А кто просил не поминать его?

— А ты перекрестись и сплюнь через левое плечо. И постучи по дереву.

— А где оно?