Леонид Могилев – Клон (страница 18)
Официантка была несколько растеряна. Она не смотрела мне в глаза, а я забыл расплатиться, но мне никто не напомнил. Только в метро я полез в карман рубашки и обнаружил там отложенный на эту «стекляшку» стольник. Следовало его немедленно потерять или потратить, так как нельзя брать ворованное. Это ничего, что у нас все украли. Нужно расплачиваться по счетам, и тогда когда-нибудь с нами расплатятся за все.
В самолете мне сунули газету «Защитник Отечества», напечатанную совсем недавно в Грозном. Я раскрыл ее.
«Чеченская демократия возможна как конституционная теократия, ибо чеченский народ глубоко набожный, и его сознательная воля тысячелетиями формировалась на основе идей покорности единому Богу и принципа совещательности».
«…На нефтепроводах отмечены многочисленные врезки нефтеворов. В октябре при перекачке из мест добычи на перерабатывающие предприятия из 6176 тонн до заводов дошло лишь 1246».
«Более двадцати человек погибли в селах Цацан-Юрт и Гёлдаган в огне пожаров на самодельных котлах по перегонке нефти в бензин и солярку. Столько же получили ожоги различной степени тяжести. Сейчас в этих двух населенных пунктах Курчалоевского района до тысячи нефтяных „самоваров“ по кустарному производству нефтепродуктов».
Белые облака скрыли землю, солнце плыло справа по борту. В самолете в последний раз я был лет десять назад, и оттого, наверное, произошло смещение времен и мне привиделся на том конце пути постылый советский аэропорт с аквариумом зала ожидания, набитым людьми, где очереди в кассу и автоматы с газированной водой.
В Махачкале по залу слонялись несколько человек. Аэропорт больше походил на военную базу. Стволы, каски, береты, шапочки и бэтээр при въезде. Нас ждали.
В Чечне
Я откинулся на спинку сиденья. Наши «Жигули» шли третьими, «рафик» и «Нива» впереди, «ХАЗ» замыкал. Женщина, сидевшая справа от меня, — жена заложника. На вид лет семьдесят, значит, на самом деле пятьдесят. Такие приключения здорово старят. Журналист справа от нее и представитель Конгресса русских общин — на переднем сиденье. В «Ниве» Хачилаев с охраной, «рафик» набит под завязку дагестанцами, «УАЗ» — терра инкогнита. На блокпостах проверяющие отскакивают от него, едва начинается проверка. Это вселяет надежду. Власть есть власть в любой ситуации и на любой территории.
Камуфляж, маска, бронежилет, автоматы наперевес. Мои документы проверяются от и до. Но теперь они не паленые. Я сам за себя ответчик, а поручитель — вот он, в той машине, что впереди. Тем не менее каждый раз лицо мое раскладывается на точки, признаки и расстояния, чтобы ненароком зацепить что-то из ориентировок. Цвет глаз, шрам или родинку. Характерными приметами не обладаю. Зачем лечу на огонек свечи? Ради женщины. А есть ли она? А может, и нет ее вовсе. Есть полуистлевший труп, слегка прикопанный и обглоданный собаками. Или сумасшедшая старуха в ауле, на огороде, с миской кукурузной каши наполовину с помоями и долгой воспаленной памятью о «конвейере». Там все братья — и хохол, и араб, и чеченец. Но, как бы то ни было, я найду ее или то место. Окрестности, прекрасные и однообразные, эти мне уже осточертели. Я закрываю глаза.
— Четыре тысячи овец угнали из этого района в прошлом году, — рассказывает корреспондент Костя, — четыреста голов крупного рогатого скота, лошадок сотни полторы.
— Материал, что ли, писал? — спрашиваю я.
— А то.
— А как район-то называется?
— Ногайский.
— Ногайский, — повторяю я, — красивое название. А расскажи мне что-нибудь.
— Да ты же газеты читаешь.
— А кроме газет?
— Да все примерно так. А что не так, лучше не говорить. Меньше знаешь, дольше живешь.
— Мудро.
— Я тут работаю вахтовым методом уже полгода. Месяц я, месяц друг мой Колька Ежеватов. А обстановка фронтовая. Скоро вдарят по нам из всех калибров. Выстрелы, взрывы, угон машин, заложники. У Чечни территориальные претензии к Дагестану. Они считают своим Ауховский район.
— А люди-то богато небось живут?
— Это они при большевиках жировали. В семье народов.
Водитель, дагестанец, хмыкает и оборачивается.
— Чего головой вертишь, Махмуд?
— Да ничего, проскочили коммунизм и не заметили.
— То-то же.
— Восемьдесят процентов населения за гранью нищеты. Десять тысяч беспризорных детей. Организованных преступных группировок примерно столько же.
— Я не ослышался? — спрашиваю я.
— Он прав, — подтверждает Махмуд.
Опять блокпост, и опять. Все ближе к границе и все тревожнее. Разбитое шоссе уходит в горы, и мы развлекаемся поворотами на серпантине. Снега нет, дорога хорошая, и появляется солнце. Наверное, это не самый худой знак.
— Только не ходите на блокпост, умоляю, — говорит Кафар, глава администрации аула. На соседнем блокпосту его власть заканчивается. Там уже другой «генерал». Кафар толстый и добродушный. В джинсах и кожаной куртке, как комиссар. Ему бы еще буденовку или бескозырку. В голове моей каша и смешение времен. Мы уже на территории Чечни. На покосившемся сарайчике надписи зеленой краской: «Аллах акбар» и «Таможенный пост». Буквы неровные, с подтеками.
Бетонные плиты, сжавшие дорогу так, что может пройти только одна машина, с кусками торчащей арматуры.
С чеченской стороны хмурые мужики без масок. На каждом — целый арсенал. Такие стволы, о каких я и помыслить не мог. Много полезного и существенного узнаешь в романтических поездках. Здесь наших документов никто не просит. Мы здесь совсем с другой целью. Исключая меня. Но это — позже.
Стоим долго, и Хачилаев начинает волноваться. Разговоры по мобильникам и выяснение каких-то деталей в сарайчике. Женщина всю дорогу молчит. Смотрит тупо на дорогу и молчит. А все это затеяно для нее одной.
— Хотите коньяка? — спрашивает мужик из Конгресса русских общин. Ему тоже не по себе. Мы с Костей не отказываемся. Фляга военная, зеленая, как у меня, коньяк хороший, крепкий. Я делаю два больших глотка и с сожалением отдаю флягу.
— Держи бутерброд. — Костя дает мне ломоть лаваша и изрядный кусок дорогого сервелата.
— Перекусите, Анна Ивановна?
Женщина мотает головой. Наконец подъезжает машина с той стороны. Это тоже люди Хачилаева. Они что-то докладывают ему. Костя выходит из машины и идет слушать, возвращается.
— Есть хабар. В ауле полтора десятка автомобилей. Чеченцы собрались со всей округи. Почти все пьяные. Была драка с местными, потом все улеглось. Началось что-то вроде дипломатического раута. Пьют, закусывают. Короче, кажется, дело к развязке, кажется, обошлось.
Анна Ивановна плачет, я выхожу из машины и прогуливаюсь.
…Старик-заложник вышел из «рафика». Анна Ивановна пошла ему навстречу и потеряла сознание. Ее подхватили.
— Может, передумаешь? — спросил Костя.
— В огне брода нет.
— Ну, тогда с богом.
Когда колонна ушла на российскую сторону и замыкающий «УАЗ» скрылся за поворотом, я заплакал.
— Добро пожаловать в свободную Ичкерию, — торжественно произнес мой сопровождающий. Он был худ, невысок ростом и без оружия.
Я оказался в ауле, название которого забыл, посреди пьяных, только отошедших от разборки чеченцев. Меня повели в дом.
— Андрюша! — окликнули меня.
— Да.
— А я Ахмед.
— Я рад за тебя.
— В плен хочешь? Выкупа много будет? Ты богатый?
— Гол как сокол.
— Все так говорят вначале.
Это был мой первый чеченец, с которым я говорил в Ичкерии.
— Видишь вон тот дом?
— Который?
— С зеленым забором и черепичной крышей.