Леонид Млечин – Поединок (сборник). Выпуск 14 (страница 51)
Светлана не произнесла ни звука, и, по-моему, она сначала даже не осознала, что я открыл глаза. Занесла топор, но я шевельнулся, и удар пришелся плашмя по виску, причинив только царапину. Ужас сковал мою речь, иначе я не могу объяснить, почему не крикнул. Все вообще длилось считанные мгновенья и в полной тишине. Выражение глаз жены я не помню. Но мне хорошо запомнилось, как в лунном свете отливала матовым блеском ее ночная рубашка.
Светлана снова взмахнула топориком. Я инстинктивно заслонился левой рукой. На этот раз удар был точен...»
Следователь Ермаков, которого я разыскал, был уже не следователем, а юрисконсультом сельхозуправления в пригородном районе. Сказать, что он встретил меня без всякого энтузиазма, — значит не сказать ничего. Отчаяние и тоска отчетливо отразились на его лице, так и не исчезнув до конца нашей короткой встречи. Он замкнулся и на все мои вопросы отвечать отказался. «Что есть, все в деле», — повторял он, уставившись в пол. «Ничего не знаю», «Я теперь из другого ведомства», «Обращайтесь к прокурору»... Чтобы как-то разговорить его, я спросил про совсем уж невинные вещи, даже не очень-то мне интересные: как вели себя — тот ли, другой ли — на допросах и очных ставках. Ермаков отказался говорить даже об этом: «Тайна следствия». Наконец его прорвало — уже когда мы прощались: «Меня ушли, чего вам еще?» Я держался за ручку двери, но не уходил, ждал продолжения. Он тотчас развеял мою надежду: «Вы уедете, я останусь». Этим было сказано все. На том разговор и окончился.
Вадим позвонил мне в гостиницу, договорился о новой встрече.
— Я догадался, — сказал он прямо с порога, — зачем вы меня искали. Кассета?..
— Какая кассета? — лучезарно сфальшивил я. — Про что это вы, не понял...
Он поморщился:
— Перестаньте, у вас плохо получается. Я, конечно, дурак, но все-таки не настолько.
— Вы не дурак...
Вадим перебил:
— Я, конечно, дурак, коли связался с таким чудовищем, как Светлана. Но это, простите, факт моей биографии, и только моей. Теперь слушайте... — он вытащил из портфеля ветхий кассетник. — Всю целиком — не надейтесь... Я выбрал то, что действительно интересно. Чтобы вы не заблуждались, будто она давно замышляла убийство.
С хрипом и скрежетом заработал кассетник, послышался звук льющейся воды, стук посуды, привычная интонация диктора — где-то вдали работал телевизор. На этом фоне ясно различались голоса Светланы и Калерии Антоновны.
Вадим разрешил мне записать в блокнот их разговор. Предупредил:
— Пленку я сотру. Доказательств, что вы это слышали лично, у вас не будет. Прошу учесть.
— Я учту. Давайте по-честному... — мне показалось, что самое время спросить его прямо. — Вы почему в суд не явились? Не хотели расспросов про эту кассету?
— Да... — вздохнул он, одарив меня ироничной улыбкой. — Такой примитивности я от вас, признаться, не ожидал. Во-первых, про кассету никто не знал. Во-вторых, где доказательства?
— Тогда зачем же... — я ждал подтверждения того, в чем нисколько не сомневался. — Зачем же вы уклонялись?
Нарочитая пауза перед ответом должна была подчеркнуть всю меру его морального превосходства.
— Вы считаете... — он еще немного помедлил. — Вы считаете, это было бы пристойно? Что я должен был делать в суде? Уличать? Топтать? Злорадствовать?
У меня вертелся ответ: «Рассказать правду». Но я промолчал.
Когда точно состоялась беседа, что записана на кассете, при каких условиях сделана запись, почему вообще Вадим решился на столь необычный шаг, — ничего этого я не знаю: обладатель кассеты отказался сообщить подробности. С точки зрения криминалистики юридической силы эта запись не имеет. Голоса никто не идентифицировал. Вадим утверждает, что мать «беседует» с дочерью. Так и будем считать.
«
Мать. Пять ха-ха!» (Здесь кассетник выключен.) Когда мы слушали запись, Вадим дал такой комментарий:
— Димка, жаба, шмакодявка, комарье и сморчок — это все я. Не сочтите за бахвальство. Кстати, вы писатель, у вас большой словарный запас, объясните, что такое шмакодявка? В энциклопедии я не нашел.
— Это что же, — в свою очередь, спросил я Вадима, — они всегда на таком жаргоне объяснялись?
— При мне никогда. Впрочем... Арго, просторечье, разговорный язык — это же клад для писателя. Скажите спасибо, что я дал вам возможность послушать.
Как мы помним, явившись с повинной, Светлана передала следствию письма, которые обнаружила у Бориса — в кармане его пиджака.
Вот текст этих писем, приобщенных к уголовному делу. Даты автором не проставлены, поэтому располагаю их по хронологии, вытекающей из содержания, не ручаясь за точность.
«Боря! Я все понимаю, не надо ничего объяснять. Так что напрасно ты скрываешься. Твоя мама говорит по телефону, что тебя нет дома, а я вижу, как ты вошел и как зажег в комнате свет. Я звоню из автомата напротив (ты знаешь). Твой выбор меня не удивляет, эта женщина тебе больше подходит. Желаю тебе с ней всего хорошего. Но объясниться мы все-таки можем? Или ты боишься? Мне от тебя ничего не нужно, так что можешь не бояться. Маша».
«Боря! Я сама виновата, что вызвала тебя на этот неприятный разговор. Ты все равно ничего не мог сказать. И я ничего не сказала. А я хотела сказать то, что Олеся Ивану Тимофеевичу, но не сказала. (Речь, очевидно, идет о повести Куприна. Возможно, автор имеет в виду записку, которую оставила Олеся, навсегда расставаясь со своим возлюбленным. —
«Боря! Мне передали, что у тебя неприятности. Я дома по вечерам. Если могу помочь — позвони. Маша».
«Боря! В шесть часов я никак не могу, потом объясню. Если можешь, в восемь, на том же месте. Если не можешь, то завтра в любое время. Позвони. Я все тебе объясню. Маша».
«Дорогой мой, родной, любимый, не волнуйся, ни о чем не думай. Все будет в порядке. Я теперь точно знаю, что все будет в порядке. Только ты не волнуйся. Позвони, когда захочешь. Бесконечно преданная тебе Маша».
Вопреки моим ожиданиям встреча с Борисом Петрушиным оказалась самой короткой из всех, какие были у меня в этом городе. Даже короче, чем с Ермаковым. Он пришел, стыдливо пряча за спиной левую руку. Я успел, однако, заметить протез, к которому он, естественно, еще не привык, и это страшно мешало ему. Разговор не клеился, я быстро почувствовал, что любой вопрос его тяготит.
Худощавый, неловкий, застенчивый, весьма среднего, отнюдь не волейбольного роста, с тихим, почти неслышимым, голосом, он очень мало походил на того супермена, который штурмом взял неприступную «леди Макбет» — первую красавицу городского масштаба. Или таким его сделало это несчастье, а в лучшие свои времена он был совершенно иным? Узнать не составило бы труда, но — зачем? Он и так настрадался, новые «мемуары» причинили бы ему только лишнюю боль.
Не вдаваясь в подробности, он сухо заметил, что «руку назад не вернешь», что мщения он не жаждет, что «сам на все нарывался», никого не послушавшись, в том числе Тимаковых, которые знакомили его со Светланой «вовсе не для женитьбы, а для удовольствия». Узнав, что Борис намерен жениться, Леонид Тимаков сказал ему: «Ты входишь в опасную зону», но кто, на что-то решившись, принимает всерьез благоразумные предупреждения?
Эта встреча мало чем могла обогатить мои знания о деле, но документ, который мне показал Борис, существенно продвинул вперед предложенный жизнью сюжет. И внес в него новые яркие краски.
«Настоящим прошу расторгнуть наш брак с ответчиком... На всем протяжении семейной жизни ответчик не имел намерения жить по правилам советской семьи, унижал мое женское достоинство, уходил из дому, забирая вещи, нагло обманывал и изменял, подтверждением чего являются письма его любовницы, которые имеются в уголовном деле... Это поведение с его стороны приводило к постоянным конфликтам между нами, последний окончился для меня трагически, почему я нахожусь в колонии и оттуда вынуждена судиться со своим мужем.