Леонид Ляшенко – Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров (страница 8)

Первое отличие, которое бросается в глаза, – исключительная общественная активность декабристов, их желание проповедовать, просвещать, ораторствовать в любой аудитории. Конечно, Ермолова или Давыдова тоже трудно назвать молчунами, но они «ворчали», то есть критиковали власть с позиций умеренного Просветительства и традиционной для дворян конца XVIII в. тяги к независимости суждений и действий. Декабристы же, поддерживая тайные планы реформ, обсуждавшиеся в Зимнем дворце, пропагандировали свои убеждения с суровой последовательностью и редким пылом. Подчеркнутая серьезность, прямота суждений, склонность к ораторству и учительству стали нормой поведения, родовыми чертами дворянских революционеров.

Для декабристов, как и для всех свободолюбцев, было характерно обостренное чувство собственного достоинства. Однако первые более последовательно отстаивали новое понимание чести дворянина и долга гражданина. Недаром в их разговорах, письмах, литературных произведениях постоянно упоминаются подвиги высоконравственных героев Древнего Рима и эпизоды защиты республиканского строя Великого Новгорода – символа древнерусской свободы. Может показаться, что дворянские революционеры постоянно читали скучные проповеди, а от их поведения веяло театральными подмостками, ложным классицизмом или проходившим ему на смену доморощенным романтизмом.

Впрочем, почему доморощенного? Декабристы, представлявшие, по словам Ю.М. Лотмана, «особый тип русского человека», были если не детьми, то, во всяком случае, любимыми воспитанниками романтизма. Романтизм же как художественный стиль, а в еще большей степени как образ жизни далеко не прост, прежде всего потому, что деятельно героичен и разочарованно циничен одновременно. Человек дворянского авангарда, строивший свою жизнь в соответствии с требованиями этого стиля, мог следовать за позитивной его составляющей и посвятить себя борьбе с несправедливостью, отсталостью существующих порядков и правил как в частной, так и в общественной жизни.

Мог молодой (обязательно молодой! Из осужденных по делу 14 декабря только двенадцать человек имели 34 года от роду, значительному большинству осужденных не исполнилось и 30 лет) романтик пойти и по другому пути. На нем его поджидали старость души, недовольство всем и вся, презрительное безразличие к окружающей жизни с ее радостями и огорчениями. Так называемые «лишние люди» среди российских романтиков уже встречались, а вот времена Арбенина (из лермонтовского «Маскарада»), убивающему жену только потому, что она – ангел и не должна быть отравлена ядом окружающей ее духовной пустоты света, в первой четверти XIX в. еще не настали. Среди передового дворянства царствовала героика истории и современности (наполеоновские войны!), рождавшие неутолимую жажду действовать на благо Отечества.

Именно героическая и деятельная сторона романтизма приводила к страстной влюбленности прогрессистов в те идеалы и представления, которые казались достойными поддержки, с точки зрения передовой дворянской молодежи. Проникшись этой любовью, преклоняясь перед новыми идеалами и приняв их в качестве жизненных ориентиров, романтик в полной мере ощущал ценность собственной личности, поскольку она естественным образом сочеталась для него с чувством ответственности за судьбу страны. Поэтому он считал себя защитником идей независимости и свободы как политического идеала всех сограждан. Таким образом, по наблюдениям исследователей, чувство собственного достоинства и правила чести становились для прогрессистов понятиями действительно важнейшими. Причем это мироощущение оказалось для его носителей весьма суровым – романтизм воспринимался как игра по определенным правилам, и если за проигрыш надо было платить даже самую высокую цену, то платили, не торгуясь, по всем счетам.

В.О. Ключевский со свойственной ему точностью подметил: «…этот тип (прогрессиста. – Л.Л.) …стоит перед нами в неугомонной и говорливой, вечно негодующей и непобедимо бодрой, но при этом неустанно мыслящей фигуре Чацкого». Тут все прямо в точку, особенно «мыслящий», «говорливый» и «бодрый». Следует лишь отметить, что говорливость являлась для прогрессистов формой, пусть и своеобразной, их оппозиции, т. е. все-таки действия. Причем эта разговорчивость носила нарочито резкий, прямой характер, казавшийся, с общепринятой точки зрения, не совсем приличным, а то и опасным. Однако в «своем» кругу именно такое поведение считалось «спартанским» или «римским», т. е. соответствующим передовым взглядам. Иными словами, романтизм, с одной стороны, раскрепощал личность, позволял ей думать, чувствовать и действовать достаточно свободно. С другой – оказывалось, что речь у романтиков шла не столько о живом, реальном человеке, сколько об идеальном образе, из жестких границ которого прогрессисты не имели права выходить. Подобное мироощущение позволяло не интересоваться сословной или бюрократической иерархичностью. Единственно важной делалась оценка людских поступков с точки зрения гражданственности и морали.

Подобное поведение неизбежно отдавало театральщиной. Не будем, однако, забывать, что, во-первых, игра масок вообще была характерна для людей первой четверти XIX в. Во-вторых, местом выступления прогрессистов была все-таки не сцена, а гражданская трибуна, и в-третьих, по принятым романтиками понятиям, они рассчитывали не столько на реакцию увязших в скучной повседневности современников, сколько на суд потомков, т. е. истории, и ничуть не меньше. Насаждая культ дружбы, даже экзальтированного братства, прогрессисты не умели жить в состоянии душевной раздвоенности, когда со «своими» человек был совершенно откровенен, а с «чужими» заковывался в броню светских приличий. Иными словами, как писал Ю.М. Лотман: «Для того, чтобы понять декабризм, необходимо вновь превратить формулы в поведение, увидеть жест, услышать интонацию. Слова сохранились – исчезла атмосфера. Но смысл слов будет нам до конца ясен лишь в том случае, если возродить атмосферу».

С точки зрения человека начала XXI в. все это очень сложно, да и нужно ли вникать в игру актеров-романтиков? Но давайте вспомним, как часто кажутся смешными, несовременными или ультрасовременными для умудренных и отягощенных собственным опытом взрослых молодые люди любой эпохи. Их позы и маски – это и эпатаж «правильных» старших, и протест против устоявшейся скучной обыденности, и поиск своего места, своей модели поведения в сложном и несовершенном мире. В общем, если говорить коротко – все это необходимые муки самоопределения нового поколения граждан. Потом позы и маски забываются, и из странной, многократно критиковавшейся молодежи вырастают интересные государственные и общественные деятели, звезды искусства, науки, литературы. Оказывается, что поиски юности – вещь необходимая, но отнюдь не единственно определяющая суть выросшего, взрослого человека.

Декабризм же был молодостью российского общественного движения, той порой, когда особенно важно и суровое отрицание опыта старших, и заграничные веяния, и не поддающаяся рациональному объяснению мода, влекущая глубина мысли, и вызывающая позже смех, но такая своя, такая дорогая сию минуту поза. Что же касается черт характера дворянских революционеров, то их как раз отличала редкая простота в общении, готовность прийти на помощь нуждающимся в ней, вызывающая скромность в быту – все это и называется настоящим, а не показным демократизмом.

Кстати, это признавали и их идейные оппоненты, многие из которых были связаны с декабристами родственными и приятельскими узами. До поры столь удивительные для нас узы и связи, такая разница во взглядах близких людей никому не мешали и не казались странными. Наоборот, они придавали некую остроту и, если хотите, пикантность российской общественной жизни.

В человеческой истории довольно часто важные явления и события начинаются с вещей внешне незначительных, а то и вовсе малозаметных. Одним из первых симптомов общественного пробуждения в России стало изменение форм приятельских отношений. Возникавшие в начале XIX в. кружки, салоны, артели, литературные общества (в первую очередь «Арзамас») противопоставляли себя сословно-феодальному неравенству, чиновной иерархии, приучали своих членов и участников заседаний к новому типу отношений между людьми. За отсутствием свободных журнальных, университетских, адвокатских и иных кафедр, эти кружки и общества являлись, безусловно, и общественно значимым явлением. Дело заключалось в том, что благодаря им рождалась и крепла чуждая традиционному мышлению идея о том, что личные привязанности и симпатии людей выше, важнее родовитости и служебного положения приятелей и знакомых.

Иными словами, все сказанное подчеркивает весьма значимую для нашего разговора идею: декабризм являлся образом жизни настолько же, насколько и образом мысли. Его представителю было трудно, если не невозможно, переделать себя, подстроиться под господствующие порядки, манеру поведения. Те из декабристов, кто побывал в сибирской ссылке, и те, кто выжил в ней, так и не сумели приспособиться ни к России Николая I, ни к более свободной России Александра II. И та и другая казались им слишком официальными, тесными, не отвечающими их идеалу.