Леонид Ляшенко – Декабристы и народники. Судьбы и драмы русских революционеров (страница 7)

Именно в эти годы происходит решающее уточнение понятий долга гражданина, дворянской чести (как явления не только сословного, но и общечеловеческого). В свою очередь, знакомые слова «император» и «отечество», ранее составлявшие для дворян неразрывное целое, начинают как бы двоиться, а для авангарда первого сословия вообще распадаются на два самостоятельных понятия. Недаром позже, на следствии по делу декабристов многие из них уверенно заявляли, что присягали Отечеству, а не государю, что явилось для Николая I весьма неприятным сюрпризом.

Честь дворянина для прогрессистов александровского царствования – это, прежде всего, гарантия независимости мысли и действий; долг гражданина – честное служение стране и народу, а не отдельному лицу. Эти понятия будто вырастали одно из другого и, поддерживая друг друга, не давали человеку опуститься до уровня холопа, льстеца, лукавого царедворца. В процесс становления общественных позиций передового дворянства немалую лепту внес и сам Александр I. Император, с одной стороны, постоянно будоражил общественное мнение намеками на реформы, позволял себе резкие вольнодумные пассажи. С другой стороны, Александр Павлович не решился ни на отмену крепостного права, ни на смягчение политического гнета в стране.

Наоборот, с 1821–1822 гг. начался заметный поворот политики Зимнего дворца в сторону консерватизма, чувствовалось, что победа ревнителей традиционных порядков не за горами. Общество вновь оказалось в привычном, но надоевшем ему положении опекаемого властями несмышленыша. Чем более охладевал либеральный пыл императора, тем решительнее, радикальнее становились дворяне, видевшие спасение России в коренной переделке существующего строя. Несколько сотен юношей 1792–1795 гг. рождения образовали в 1815–1816 гг. особый тип русского человека, резко отличавшийся своим поведением от всего, что знала предшествующая история страны. Они-то и повели отчаянную борьбу с защитниками старых обычаев и традиционных устоев. Чего-чего, а недостатка в противниках они не испытывали.

В 1810-х гг. жило еще достаточное число вельмож, вздыхавших о временах «матушки Екатерины» и ее блистательных «орлов». Как-то Александр I решил отблагодарить А.Л. Нарышкина за праздник, устроенный старым сановником в Петергофе, и прислал ему книгу, в которую были вплетены 100 тысяч рублей. Нарышкин почтительно принял подарок императора и добавил, что присланное сочинение настолько интересно, что желательно было бы получить его продолжение. Монарх, посмеявшись, прислал ему второй том, вновь со 100 тысяч вплетенных в текст рублей, но велел передать, что «издание закончено».

А.И. Анненкову – мать будущего декабриста – в Петербурге называли «королевой Голконды» (из-за собранной ею великолепной коллекции драгоценных камней). В ее столичном особняке жило до полутораста слуг. При спальне состояли особые горничные, которые должны были сидеть всю ночь на диванах и вполголоса разговаривать – в тишине старухе не спалось. Специальные служанки держались для согревания своим телом платья или кресел барыни. А на кухне круглосуточно сменяли друг друга четырнадцать поваров, хозяйка могла ночью потребовать свежих пирогов.

Персонажи, подобные только что упомянутым, оказывались на достаточно высоких служебных постах и при Александре I. Рассказывали, что обер-полицмейстер Москвы Александр Павлович Шульгин в 1820 г. в служебном раже требовал, чтобы пожарные команды выезжали как минимум за четверть часа до начала пожара. С воцарением Николая I Шульгин, гордившийся тем, что был полным тезкой предыдущего императора, потребовал, чтобы теперь его переименовали в Николая Павловича. Под властью подобных чиновников жилось временами весело, но по большей части хотелось, наверное, завыть.

Сотрудник Министерства просвещения М.Л. Магницкий, проводивший ревизию Казанского университета и оскорбленный царившим в нем вольнодумием, предложил наказать это учебное заведение «публичным стен оного разрушением». Правительство, не решившись на столь радикальные меры, нашло более цивилизованный выход, назначив Магницкого попечителем проревизированного им университета. После этого никаких стен разрушать не потребовалось. Две трети профессоров оказались изгнаны из Казани, а лекции стали начинаться и кончаться молитвами, причем каждый преподаватель должен был прежде всего убеждать слушателей в бездоказательности и ненужности той науки, которую он собирался преподавать. За нарушение университетского устава студента отныне во всеуслышание нарекали «грешником», облачали в армяк, лапти и сажали в карцер.

Когда «грешника» выпускали, он исповедовался у священника и должен был карандашом обозначить место на картине Страшного суда, которое ему было бы уготовано в загробной жизни, если бы не бдительность и попечение начальства. Чем-то средневековым веяло и от торжественной церемонии захоронения экспонатов и учебных пособий анатомического театра, устроенной по приказу неугомонного Магницкого. В ней участвовали все профессора, лаборанты и студенты медицинского факультета. Впрочем, начиная с 1817–1818 гг. подобным образом дела обстояли не только в Казанском университете, да и вообще не только с просвещением.

В борьбе с защитниками мракобесия будущие декабристы далеко не сразу стали приверженцами революционных действий. Дворянский авангард, в который они входили, никогда не был монолитным. Прежде всего, он состоял из так называемых свободолюбцев, хотя и настроенных более или менее радикально, но иногда проявлявших свою оппозиционность самым экзотическим образом. Это и понятно, ведь индивидуальное возмущение достаточно ограничено в своем выражении и зачастую напоминает, скорее, человеческие слабости и чудачества.

Именно поэтому до поры до времени дворянский авангард проявлял себя в нарочитом молодечестве, «гусарстве», нарушении общепринятых норм поведения. В качестве примера такого поведения поэт и ближайший друг А.С. Пушкина и многих декабристов П.А. Вяземский приводил лихачество неких братьев С. В 1806 г., находясь на военной службе, они попали в один из губернских городов, где накануне дня рождения императора то ли выпили, то ли скупили все шампанское как в самом городе, так и в его окрестностях. Тем самым братья поставили в неловкое положение губернское начальство, которому пришлось испрашивать «сверху» специальное разрешение пить здоровье государя не шампанским, как диктовала традиция, а малагою. Конфуз!

Немногим от «подвига» братьев С. отличались коленца, выделываемые, скажем, М.С. Луниным. То он с товарищами за ночь поменял местами вывески на Невском проспекте, то на пари проскакал по улице нагишом. Снимая квартиру с С.М. Волконским, они держали у себя двух медведей и девять собак, наводя ужас на соседей и квартальных надзирателей. Стоило генералу Депрерадовичу рявкнуть при разборе учений: «Штабс-ротмистр Лунин, вы спите?» – как тут же последовал ответ: «Виноват, ваше превосходительство, я спал и видел во сне, что вы бредите».

Замечательный знаток александровской эпохи Ю.М. Лотман давно заметил, что никогда в России не было столько дуэльных историй, как в 1810-х гг. В них участвовали и записные дуэлянты (так называемые бретеры), и люди, не склонные к крайним мерам, в том числе и многие будущие декабристы. Для одних дуэль была очередным проявлением молодечества, «гусарства», для других – вынужденным способом защиты своей чести и достоинства. Необходимо при этом заметить, что эпидемия дуэлей 1810-х гг. являлась протестом против попыток правительства присвоить себе право вмешиваться в частную жизнь дворянина, запретить ему распоряжаться своей судьбой. Посредством дуэли человек защищал свое с таким трудом обретенное «я», отстаивал ценности равенства внутри сословия (перед барьером дворяне равны), выражал собственное отношение к всепроникающему контролю власти, ее деспотизму во всех областях жизни россиян.

После войны 1812 г. и заграничных походов многое начинает меняться внутри дворянского авангарда; его радикальное крыло все более обособляется и, пропитываясь революционными идеями, становится заметным общественно- политическим событием. Как известно, История считается полем проявления не только различных закономерностей, но и, в значительной степени, результатом деятельности людей. Поэтому есть смысл уточнить, что из себя представлял тип дворянского революционера, чем он отличался от свободолюбца.

Каждый декабрист, безусловно, боролся за свободу народа и свою личную независимость, и в этом смысле являлся свободолюбцем. Но далеко не все свободолюбцы автоматически становились декабристами. И те и другие отстаивали свое право на свободную мысль, не подверженную мелочному контролю, на частную жизнь, выстроенную в соответствии с собственными понятиями и представлениями. Но все же именно декабризм явился верхним этажом общего здания дворянского авангарда. В чем это ощущалось? Денис Давыдов и Лунин, Вяземский и Батеньков, генералы Ермолов и Орлов – не правда ли, все это близкие по взглядам, но отличные по политическим позициям люди; не похожие по готовности бороться до конца, ради отстаивания этих взглядов, выказывающие не одинаковую потребность заявить публично то, что считали нужным. И те и другие были готовы идти до некого предела, вот только предел этот им виделся слишком по-разному.