Леонид Левин – Искушение (страница 10)

Через минут двадцать ко мне подошел радист, вытирая бинтом окровавленные руки.

— Разрешите я посмотрю, что с головой.

— Не надо, все в порядке, не стоит лишний раз бередить. Пусть в госпитале пришивают окончательно.

— Уколы сделали?

— Вколол два тюбика. Скажи лучше, что с Гошей.

— Вырезали ему сволочи ремень со спины. Болевой шок. Так крови не много потерял. Били его перед этим. Пару зубов вышибли. Но это пустяк. Поставят мост — жевать будет. Попробывал приложить лоскут кожи на место, прихватил специальным клеем, пластырем, обвязал бинтами. Может обойдется и прирастет обратно. Хорошо, что они его совсем не срезали. Но боль нестерпимо страшная. Теперь он без сознания.

— Что там за стенкой?

— Склад. Видно недавно организовали. По мелочам. Патроны. Взрывчатка. Горючка. Батареи. Патроны к пулеметам. Ленты. Гранаты. Мины. Этакий сельмаг на душманский манер. — Он зло сплюнул на землю. — Старший говорит, что возможно тот караван, что мы взорвали шел сюда.

— Думаю теперь можно закурить. — Сказал и полез в карман за сигаретами. — Вы будете?

— Я все же на посту.

— Ну как знаете. Так я пошел?

— Иди.

До рассчетного времени оставалось менее часа. Радист свинтил из дюралевых трубочек ручки носилок, продел их в петли брезентового чехла. Мы осторожно подняли Гошу, положили на живот и стараясь нести без лишних рывков и толчков потащили на гребень оврага. Когда группа собралась наверху, в овраге полыхнул взрыв, уничтоживший душманский склад.

На месте встречи и мы и вертушки оказались одновременно, точно, минута в минуту, не раньше и не позже намеченного срока. Боевые МИ-24е кружили в высоте, выискивая на земле бандитские гнезда. Трудяга МИ-8, присев на минуту, подобрал нас, подхватывая каждого, поддерживая, доброй крепкой рукой бортмеха. Первым, естественно, загрузили на носилках Гошу, следом меня, последним заскочил старший лейтенант. Дверка захлопнулась, моторы набрали обороты и загруженная машина взяла курс на базу.

Глава 20. Тылы

В вертолете Гоша ненадолго пришел в сознание и сдерживая стон рассказал историю пленения. При отходе попал стопой в расщелину, подвернул ногу, от внезапной боли потерял на мгновение ориентировку, отстал в темноте от группы и попал в руки душманов. Те живо огрели его прикладом по голове, связали словно барана и кинули в кузов автомобиля. Остальное мы знали.

Гоша снова потерял сознание, начал бредить, говорить и звать кого-то на незнакомом языке. Я повернулся к старшему группы. Тот упреждая мой вопрос покачал головой и сказал, — Он и не Гоша вовсе. Это его с учебки приноровились звать. Настоящее имя уже никто и не помнит. Такое, нерусское, черт ногу сломит. Сам согласился, зовите мол Гошей. Так оно к нему и прилипло.

В госпитале нас разделили. Меня завели в процедурную, вкатали несколько обезболивающих и всяких иных уколов, прочистили и зашили подбородок с хрустом протыкая замороженную кожу и мясо хирургической иглой. Подрезали свисающие на манер бородки концы шелковых ниток, заклеили пластырем шов и отправили в палату отсыпаться, пообещав назавтра обследовать на предмет последствий падения вертолета. Для себя я прикинул, что чудом легко отделался, повреждений и переломов вообщем и целом удалось избежать, а ушибы в счет не шли, но подумав — решил, что заслужил пару — тройку дней отдыха.

На следующий день, рано утром, до полетов, в палату ввалились гости из отряда. Честно говоря, это меня приятно удивило. Так уж получилось, что за все немалое время службы в Афгане мне не пришлось тесно сойтись ни с пилотами, ни с технарями. Сам не пойму, что мешало. Так, привет, привет. Сначала времени не хватало, осваивал заново технику, вспоминал подзабытое. Потом, ежедневная, ежеминутная текучка заела.

Да и положение мое оказалось двойственное, для технарей — начальник, для летчиков, вроде и нет. Люди все удивлялись, ведь не пьяница, не идиот, не доброволец, а слетел со стратегических высот на вертушки, из закрытого гарнизона со спецснабжением и уютными домиками — в Афганскую глушь. Это настораживало штабных, командование отряда, не говоря уже о контрике и замполите. Правда, толком даже они ничего не знали и знать не могли. Вопросы вертелись у многих на языках, но задавать впрямую их не решались, а я сам не торопился посвящать посторонних в свои дела. Так возникало если не отчуждение, то холодок в отношениях.

Тем более приятно, что пришли не только те кто так или иначе обязан проявить участие — командир, замполит, но и просто свободные от службы ребята. Прежде всего пилоты рвались узнать из первых рук подробности происшедшего.

Сразу после приземления я передал карту с отметкой места падения машины командиру, объяснил вкратце, где и как произошло. Долго разговаривать не пришлось, медики предъявили свои права и увезли нас с Гошей в госпиталь. Видок у меня был вероятно еще тот из-за накрученной на голове чалмы из бинтов и залитого кровью на груди комбинезона.

Теперь, облаченный в госпитальную пижаму и тапочки я вышел во двор и мы расположились на лавочках стоящих в тени под брезентовым навесом. Сначала ответил на все вопросы, подробно рассказал о последних минутах экипажа. Помолчали, разлили по стаканам принесенный коньяк. Я только пригубил — еще действовал наркоз, а ребята выпили по полной, поминая погибших. Снова помолчали вспоминая погибших товарищей.

Попросили и я рассказал подробнее о своих решениях и действиях. Как продирался по горам, как меня перехватили десантники, о скоротечном, но кровавом бое. Технарям особенно льстило, что их начальник не расстерялся и аварийно посадил вертолет. Показал класс. Летчикам, импонировало мое отношение к их профессии, то как старался учиться летать в Забайкалье, осваивать премудрости их профессии. Мы курили, угощались принесенным шоколадом, яблоками. Немного выпивали. Вскоре подтянулись спецназовцы, пришедшие проведать своего страдальца Гошу и все гурьбой перебрались в его палату.

Сегодня Гоша чувствовал себя намного лучше. Врачи пообещали приживить вырезанный лоскут на место так, что и следа не останется, боль стала глуше и хотя он по прежнему лежал на животе и лицо пестрело желтеющими понемногу следами от душманских кулаков, но темные глаза жизнерадостно блестели. Старший лейтенант представил меня Гоше, рассказал, как выбивали гранатами зенитчиков, добивали разбегающихся его мучителей, продемонстрировал еще раз как сам он заполучил пулю в ладонь. В госпиталь старшой правда ехать отказался и рану ему обработали в батальонном медпункте. Познакомили Гошу и с летчиком вертушки, вывозившим его на Большую землю.

— Спасибо, друзья! — Парень протянул нам, поморщившись от усилия, руку, — Приглашаю к себе в Грозный. Будет шашлык, молодое вино, все как положено. Жизнь мне спасли, такое не забывается. — Мы обменялись рукопожатиями. От напряжения и боли на его лице выступили капли пота, а глаза закрылись. Все переглянулись и тихонько встали. Визит отнимал у раненного слишком много сил — пришло время закругляться.

Я проводил ребят до выхода из госпиталя и вернулся в палату. Но не надолго. Пришли контразведчики уточнять обстоятельства гибели машины. Вели беседы под запись, скрепляя мои объяснения подписями. Потом штабисты спецназа уточняли детали операции. Нагрянули члены летной комиссии… Отоспаться не пришлось. Вечером еще раз заглянули ребята с сообщением что спасательно-поисковая группа нашла вертолет, собрала, то, что осталось от пилотов и удалось найти. Завтра технари запаяют останки в цинковые гробы и с первым рейсом парней отправят домой.

— Командир предложил тебе поехать сопровождающим, — Сообщил заместитель. — Согласен? Все равно ведь положен отпуск. Ранение… да и срок уже подходит.

Я вспомнил наш старый гарнизон, первую встречу с афганской войной, майора, его жену, сына, разнесенную гранатой комнату и отрицательно покачал головой. — Я ведь их близко не знал. Пусть едет кто-то из летчиков. Хоть домой заскочит.

— А твой дом? Семья?

— Уж не знаю где теперь мой дом. Квартира осталась в старом гарнизоне. Из всей семьи — один отец в Харькове. Отпуск, пожалуй, оформлю. К нему и поеду. Заскочу ненадолго в гарнизон, возьму кое-что из вещей, не в афганке же щеголять. В отпуск съезжу, а двухсотые сопровождать — уволь.

Однако отпуск пришлось отложить. Неожиданно навалились проблемы с движками, расход ресурсов которых в высокогорье оказался неожиданно большим. Затем добренькие дяди увеличили поставки Стингеров и возросли боевые потери вертолетов. В этой суете прошел следующий год. Наконец стало ясно, что усталость становится постоянной составляющей организма и переходит в болезнь и снова встал вопрос об отпуске. Тем более, отчим прислал телеграмму с просьбой приехать, если конечно есть возможность, попал мол в больницу, стало сдавать сердце.

Вообщем оформил отпуск, получил деньги и чеки, сунул отпускной билет в карман кителя, попутный борт доставил меня в Кабульский аэропорт откуда и начался два года назад Афганистан. Неиспользованного отпуска набралось более чем достаточно. Путь лежал в Харьков.

Ташкент первым принимал возвращаюшихся из Афгана и последним провожал туда очередные порции военного люда. Конечно, кроме Ташкента существовали и другие ворота и калитки ведущие на войну, но так уж получилось что тыловой столицей афганской войны оказался Ташкент. Здесь располагались штабы, заполненные под завязку людьми в форме, вроде-бы присутствующими на войне, иногда даже навещающими войска по ту сторону границы, изредка оказывающими на ее ход самое непосредственное влияние, но с другой стороны упирающимися всеми четырмя копытами от непосредственного участия в боевых действиях и глубоко презирающие тех неудачников, что лазали по горам и долинам под пулями неуемных душманов.