Леонид Левин – Искушение (страница 12)

В самолете, как назло, наши места оказались рядом. Сержант молча сел, пристегнулся ремнем и застыл, напряженно уставясь неподвижным взором на спинку переднего кресла. Мне показалось, что парень боится лететь. Ну, это дело известное. Сам ведь налетал столько, что многие космонавты могли позавидовать. Я развернул купленную в аэропорту книжку, засунул портфель под ноги и на этом закончил приготовления к полету. Заревели запускаемые двигатели, отошел трап, самолет медленно покатил по бетонке, выехал с рулежной полосы на взлетную, резко увеличил обороты турбин, коротко разбежался и оторвался от земли, практически сразу вбирая в гондолы суставчатые стойки шасси с еще вращающимися по инерции колесами.

В момент отрыва от земли сержант облегченно вздохнул и медленно выпустил воздух сквозь стиснутые зубы.

— Пронесло, слава тебе Господи! — Сосед широко перекрестился. — Что, майор, полетели! — с его лица враз слетело напряжение, полета он явно не боялся, наоборот оживился после взлета самолета, даже подмигнул наглым рыжим глазом. — Видали, как меня шерстили? Суки позорные. И так каждый раз.

— Приходится часто летать?

— Так я же говорил, жмуриков возим.

— Не понял.

— Ну, груз 200 сопровождаем до места. Тех кто в госпиталях помер. Часть родственники забирают, некоторых разрешают на месте похоронить, а остальных мы развозим. По военкоматам откуда призывались.

Я вспомнил тех десантников что приезжали в гарнизон. Ох, что-то изменилось… Совсем другие люди. Другое отношение. Вспомнились слухи о героиновых гробах… Возможно и не зря его так придирчиво досматривали.

— Шмонали, гады. Только хрен им. — Он выставил дипломат на колени, раскрыл, навел относительный порядок в содержимом. Вынул флакон. Снова закрыл дипломат и сунул себе под ноги.

Вцепившись в непослушную пробку золотым блестящим зубом он с натугой провернул ее.

— Порядок в танковых войсках! Будете коньячишко, майор? Не побрезгуете?

— Коньячишко?

— Он самый! В лучшем виде. Завернут и упакован — не придерешься. Да сверху еще в туалете настоящим одеколоном побрызгал, для запаху. Там его и выкинул, на фиг. Не волнуйтесь, бутылочка промыта, чистенькая. Коньячишко выдержанный, марочный. Прикладывайтесь.

— Спасибо, не употребляю. — Черт, не то сказал, этого мало. Надо осадить, поставить на место наглеца. Совсем распустился. Конечно, в Афгане было не до церемоний. Там все просто и предложи мне хлебнуть из своей фляги любой мой технарь, каждый из перевозимых десантников, санитар в госпитале, водитель на трассе, что только оттер ладонью горлышко и протянул помятую флягу, я не задумавшись ни на секунду прийму с благодарностью. Но здесь не Афган, да этот золотозубый вояка, судя по всему, к той войне не имеет никакого отношения, кроме перевозки конечного результата неудачных боевых действий.

— Вам, товарищ сержант, не советую, это во-первых. Запрещено в самолетах Аэрофлота. Во-вторых, ведите себя как положено, следите за своим языком, обращаясь к старшему по званию, а то по прилете можно продолжить разговор у военного коменданта и завершить ваше военное образование на Харьковской губе. Ясно?

— Так точно, товарищ майор! — Лицо его побледнело. Бутылка моментально исчезла. — Извините, товарищ майор. Работа такая, нервная. С покойниками ведь…

Не имело смысла продолжать дискуссию. Отвернулся к иллюминатору и раскрыл книжку. Когда по проходу проходила стюардесса, мой сосед поднялся и что-то нашептал ей на ухо. Девушка так же негромко ответила. Сержант поднялся, подхватил дипломат и убрался в хвост самолета.

До самой посадки его не видел и не слышал. Только на земле, садясь в желтый аэродромный Икарус заметил золотозубого суетящимся возле багажного отсека, улыбающегося золотым ртом, разговаривающего с одетыми в кожаные пиджаки, свитера и голубые фирменные джинсы вальяжными парнями, никак не похожими на убитых горем родственников. Вместе они рассматривали казенного вида бумаги, придавливая их толстыми пальцами, с массивными золотыми перстнями к крышке стоящего на багажной тележке стандартного армейского гроба. Во всей этой компании имелось нечто общее, невыразимо противное, мерзкое, гадостное.

— Кооперативная служба ритуальных услуг, — вздохнула перехватив мой взгляд стоящая рядом женщина в аэрофлотовской форме, сопровождающая автобус, — присосались и к афганской войне. На всем деньги делают, сволочи ненасытные. Теперь они его вроде как подготовят. Но только, что да как сделают — неизвестно, а денежки свои сполна возьмут. — Она опять вздохнула, поежилась, засунула руки в карманы форменной синей шинели, переступила с ноги на ногу, притопнула подошвами коротких сапожек.

Я спросил известно ли ей, что с отчимом, назвал фамилию. Женщина подняла на меня удивленные глаза, помолчала и сообщила, — Говорят болеет он сильно, а подробности нам не известны. То дело начальства. — Безразлично пожала плечами и снова зябко поежилась кутаясь в свою одежку.

По салону автобуса действительно гулял холодный ветерок. В Ташкенте нас провожала теплая, ласковая, в полном разгаре, весна, а в Харькове на лужицах еще лежал хрупкий тоненький ледок и резвый аэродромный холодок пробирал до костей. Я вспомнил о своем верном спутнике — плаще. Покопался в портфеле, достал его, встряхнул и одел. Автобус все стоял у самолета, не торопясь провезти пассажиров ту пару сотен метров, что отделяли стоянку от здания. Народ начал шуметь. Люди просили открыть двери, что бы пройти пешком.

— Не положено, — Хриплым казеным голосом заявила сопровождающая, — сейчас поедем. В богажном отделении народу полно с предыдущего рейся, а холод там сильнее чем здесь. Стенок то нет, сетка. Сейчас тронемся.

Действительно, забубнила висящая на шее дежурной рация и автобус неторопливо завершил короткий рейс до багажного отделения.

Жизнь не научила меня искусству упаковки багажа. Так уж получалось, что всегда находился в дороге налегке, последнее время с портфелем, в котором умещались хорошо подобранные, привычные вещи. Электробритва, кожанный потертый нессесер с умывальными причиндалами и одеколоном, немного бельишка, пара чистых рубашек, блокнот, книга да неизменный, пусть давно не модный плащ, сложенный в пакет. Семьей до сих пор не обзавелся. Подарки родителям умещались обычно в том же портфеле, или в пакете. Не стал исключением и этот мой прилет в Харьков. Обойдя толпившийся у стойки народ, прошел через багажное отделение и оказался на площади.

На остановках автобусов и троллейбусов стояли очереди замерзших, нахохлившихся людей. За время, проведенное на войне я изрядно подзабыл повседневный городской быт. Впрочем и раньше не особо вдавался в житейские подробности. Потому очереди показались настолько унизительными, мрачными, что не возникло малейшего желания присоединиться к топчущимся в затылок друг дружке людям. На стоянке такси картина оказалась ничуть не лучше, можно даже сказать хуже. Люди имелись, а вот такси отсутствовали. На самом краю площади теснились частные Волги и Жигули. Из одних высаживались улетающие, другие вбирали в себя оживленно общающихся встречаюших и прибывших.

Подошел поближе и остановился наблюдая за подъезжающими частниками. Подскочили желтоватые, запыленные Жигули, водитель, средних лет русоволосый мужчина в голубоватом, с абстрактными рисунками пиджаке, вполне естественном в аэропорту Буржэ, но абсолютно не вписывающемся в повседневную суету Харьковского аэровокзала, высадил пассажиров, помог им вынуть из багажника чемоданы, пожал руки, попрощался. Провожать не пошел, а стал поочередно простукивать ногой скаты, покачивая сокрушенно головой. Я подошел к нему.

— До Неотложки на Павловом Поле довезете?

— Садитесь. Багаж есть?

— Багажа нет. Поехали.

Машина обогнула площадь и выскочила на аллею, ведущую к Московскому Проспекту. Я хорошо знал эту дорогу. Не один раз ездил с отчимом на его любимице — двадцатьчетвертой Волге, всегда ухоженной, вылизанной, отрегулированной и обслуженной согласно всем техническим рекомендациям. Батя никогда не гнал машину, не газовал — берег двигатель. Мотор машины сберег, а вот за своим не уследил. Раньше мама следила за его питанием, ругала за лишнюю выкуренную сигарету. Теперь, предоставленный самому себе, он быстро состарился и сдал.

— С южных краев? — Спросил водитель.

— Оттуда.

— По загару видно. Не курортный загар. Из Афганистана?

— Заметно?

— Для кого как. Мне заметно. Выпускники мои туда частенько попадают. Те кто возвращается, часто приходят навестить. У людей оттуда имеется что-то общее. В глазах, поведении, в загаре, осанке… трудно сформулировать, нечто неуловимое, отличающее от нас. Делающее неординарными, выделяющимися из общей массы.

— Преподаете?

— Да.

Он не стал уточнять где и что преподает, а я не стал настаивать. Случайные знакомые. Его право.

— Прямо с самолета в неотложку… Видимо ваш товарищ попал в беду?

— Отец. Сердце прихватило. Ветеран, всю войну на Севере пролетал.

— Да. Дела. Понимаю, что оттуда так просто не отпускают.

— В общем-то вы правы, но в моем случае, особых проблем не было. Неотгулянного отпуска вагон и маленькая тележка. Два срока считай просидел. Отпустили без лишних вопросов. Да и обратно возвращаться, кроме Афгана, некуда. Рапорт подал еще на один срок. Удовлетворили.