Леонид Куликовский – Центры притяжения (страница 16)

Она была заметной в нашем крае журналисткой, сотрудницей нескольких местных журналов, а в свободные часы посвящала всю себя служению во Славу Божью… Когда мы вошли в нижний предел церкви, то под его сводами уже звучала служба отца Евгения по отпеванию усопшей… Гроб был покрыт саваном, символом исполнения обета чистоты и непорочности жизни человеком, давшему Господу во время таинства Крещения, а после ухода с поля земной жизни, знак жизни раба Божьего под покровом Церкви.

Громкий чёткий голос священника выводил нараспев слова молитвы:

– «… Еще молимся о упокоении души усопшей рабы Божией Елены и о прощении ей всяких прегрешений, вольных же и невольных…», ему вторили и подпевали несколько женщин из местного церковного хора, который всегда присутствует и служит в скорбных и праздничных молениях… Хор подхватывал:

– «Господи помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй».

– «Дабы Господь водворил душу её там, где праведные обретают покой». Опять подхватывал хор троекратное «Господи помилуй». Затем вступал диакон: «Господу помолимся!»…

Отпевание и молебен неразрывно связаны с встречей усопшего со Христом в грядущем. Отсюда и строгое чинопоследование христианского обряда погребения умершего. Тело человека храм его души, а земная жизнь – лишь дверь в будущую жизнь… Отсюда умершего называют усопшим, чтобы во время второго Пришествия Христа душа человека могла вновь соединиться с его телом. Удивительные выкладки православия о загробной жизни, в которую верит христианин, живущий по законам Спасителя. Это требует высочайшего уважения от всех без исключения, верующего и неверующего, тонкого деликатного подхода, независимо, кто к какой конфессии или вероисповеданию принадлежит. Замолкает даже ярый атеист, когда видит процессию похорон. И если у него не поднимается рука положить на себя крест, то она всё равно дёргается сделать это. Ибо происходит таинство словами которое не опишешь, не определишь. Здесь невольно срабатывает канон «Господом твоим!».

Служба продолжалась… Отец Евгений ходил вокруг гроба с дымящимся кадилом, размахивал им, и под сводами церкви приятно разносился запах душистой смолы от восточного дерева, ладана.

– «Сам, Господи, упокой душу усопшей рабы своей Елены в месте светлом, в месте блаженном, в месте отрадном, откуда отошли мука, скорбь и стенание…».

Она лежала со спокойным даже величественным выражением лица, отдалённо похожем на улыбку, как будто перед самым своим отходом увидела неЧто или неКого, кто вызвал у неё успокоение и помог превозмочь боль. Что выражало оно, могла пояснить только усопшая… Возможно её праведная жизнь могла быть причиной подобного выражения, а может уже отсутствие земных забот и треволнений… Долг на земле был ею выполнен до конца, пройдя через мучения и жуткую боль, не принимая обезболивающие лекарства: «Я должна до конца претерпеть, за грехи свои…». Лик был утончён и светел и мною невольно сравнивался с ликом ангела, какой изображают на иконах, полотнах иконописцы и живописцы, с заострёнными уже красивыми чертами лица. При жизни она была красивой, красотой не внешней, а исходящим внутренним светом, что одухотворял и делал её таковой…

…Такой она была и в последние дни своей земной жизни, когда посетили её перед самым уходом. Последнее время она никого не хотела видеть, кроме ухаживающего за ней сына, да очень близких ей людей. К доверительным её подругам принадлежала моя спутница жизни. Держалась Элина мужественно, стойко и даже через боль пыталась улыбнуться и слабо пошутить. Смотрела на нас глазами, которые горели нездешним огнём и сама не принадлежала земной жизни. Она полностью осознавала свой уход и будущую встречу с другим миром… В голосе, в разговоре, во взгляде чувствовалось глубокое смирение этой женщины… Написалось «женщины», а в такие минуты совсем неважно принадлежность к полу. Это был дух, готовый войти в свой дом другого мира, какой нам ещё не был доступен, далёк, как само понимание его… Она была… Нет, она принадлежала другому миру, не нашему, не физическому… Принадлежность глазу не видна, это подсказывает какое-то внутреннее чувство. Порою в народе слышится два слова – «не жилец!». Есть люди, чувствующие свой уход заведомо, в отдельных случаях почти за полгода. Не знаю, чувствовала заранее она свою кончину, наверное, но сейчас она знала, потому и позвала… В такие минуты стараешься максимально точно быть деликатным, понимая всё величие совершаемого. Именно – величие! Оттого, как смертный уходит, в страхе или радости, зависит его посмертная жизнь. Зависит и кто будет встречать. Говорил один человек своим родным, что видит всю свою родню, которая уже была в мире ином, что она с улыбкой встречает его. И такие свидетельства не единичны, множество… Да! надо иметь большое мужество и осознанность, говорить практически из другого измерения…

– Что?.. Не узнаёте меня? да-а, это я… Изменилась я? – и еле промолвила в подтверждение, – Изменилась, изменилась…

В процессе разговора жена частенько отворачивалась в сторону и смахивала слезу. Это не скрылось от Элины и она сказала:

– Не надо плакать, надо радоваться за меня и молиться, а я в свою очередь буду молиться за вас Оттуда…, – сказала просто, без тени сомнения, словно знала место «оттуда» во всех подробностях.

Встреча продолжалась недолго, в отличие от вечеров на кухне у нас. Тогда они подолгу беседовали с женой, разговаривали о работе, секретничали, делились своими впечатлениями. В то время полная сил и энергии Элина занималась судами по возвращению нашему городу его родного имени – Елисаветград… Город был назван в честь Елисаветы, матери Иоанна Крестителя, но политики государства уже полны были «решимости» по уничтожению всего, что было связано с историческим наследием и переименовали по-своему, вопреки воли и желанию жителей города, которые высказали на всенародном референдуме возвращению городу исторического имени.

Специально для Элины жена делала постную кашку, без добавок, без масла. Кашка и овощи с фруктами – таков рацион питания был в последние годы этой женщины. Так она потчевала себя, «грешную»… Грешная по её словам… В их последнем свидании силы быстро покидали Элину, и она часто останавливалась в разговоре, переводила дух и медленно очень медленно что-то говорила Ирине. Я был почти рядом и, чтобы не мешать их последнему разговору, рассматривал её библиотеку, состоящую в основном из книг по свято-отеческим трудам. На полке стояли пять томов «Добротолюбия», «О стяжании Духа Святого» Серафима Саровского: «… ходи в церковь, молись Богу, творя заповеди Божьи, твори добро – вот тебе и цель жизни христианской», труды Иоанна Кронштадтского, Оптинских старцев… Машинально взял с полки книгу и стал просматривать её, открыл первую попавшую страницу, взгляд упал на строки: «… Давая себе высокую цену и высоко о себе думая, естественно, свысока смотрим мы на других, осуждаем их и презираем, так как нам кажется, что мы далеки от тех недостатков, каких, как нам думается, не чужды другие…». ^[2] Потом стал более подробно вчитываться в некоторые строчки. Элина сказала, чтобы я выбрал себе книгу. Подумалось, что это знак, именно эту книгу надо оставить на память о ней. В руках у меня осталась книга «Невидимая брань» Никодима Святогорца, с ней я уехал домой.

Ещё при жизни Элины, не раз закрадывалась мысль, не является ли она монахиней, принявшей тайный постриг, кто живет по Божьим законам в мирской жизни, молится, соблюдает посты и ходит на службу. Многое о таком говорило. Была частым посетителем недалёкого от нашего города женского монастыря, а окормлял её один старец.

…В правой руке покойной был вложен крест, как символ вечной жизни, на груди икона Спасителя, а на лбу белел бумажный венчик с изображением Христа, Богородицы и Иоанна Крестителя. Этот венчик есть предзнаменование Небесного Венца, который полагается тому, кто верен Богу.

– «Воскресший из мёртвых Христос, истинный Бог наш, по молитвам Пречистой Своей Матери…», – раздавался звонко голос священника, а мне вместо того, чтобы молится со всеми, вспомнились те минуты, когда мы с женой и Элиной ездили в монастырь… Память не оставила причину нашей поездки, видимо был какой-то праздник, приходящий на конец сентября, а это праздник Рождества Пресвятой Богородицы…

И вновь меня отдалили от службы воспоминания недавних событий. Припомнился этот день, когда женщины решили посетить службу в церкви монастыря, а заодно и побеседовать с батюшкой… Лил дождь такой, что дворники на самой быстрой скорости не справлялись с потоками воды, ливнем падающей с неба. Всё говорило о том, чтобы мы вернулись назад, но этого не сделали, так бывает, когда ты устремляешься к духовному краю, к свету… Приходилось несколько раз останавливаться, пережидать волны дождя, который лил, не переставая, то усиливаясь, то немного затихая. Тогда только и можно было двигаться. Несколько раз я пытался уговорить женщин вернуться, да где там! они знали «божий промысел», который не позволит стать у нас на пути бедой… Чудные, но как не подчинится и усомнится в их незыблемости следовать намеченным путём. Никак!..

Дорога была знакомая, часто колесил дорогами области, посещая фермерские предприятия, продавая хозяйствам в ассортименте семена, удобрения и всякие необходимости для выращивания сельскохозяйственных культур. Проезжая мимо поворота на Свято-Богоявленский женский монастырь Александрийской епархии (он располагался в стороне от центральных шоссейных дорог), я делал круг, чтобы заехать в тихую мирную обитель, где знал, там будет тишина, покой и умиротворение.