Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 5 (страница 13)

– Посмотрите на его губы, – слюна брызнула на скатерть. – Толстые, синюшные, слюнявые губищи. Ими только сиську мять в грязном притоне. Этот боров сто процентов всю получку спускает на портовых девок. Приходит к ним, смердит перегаром, валит на матрас, набитый тухлой соломой, и давай огульно лапать за все жирные места. Свиные глазки-то как масляно блестят! Небось представляет сейчас, как содрать рейтузы с какой-нибудь рыночной торговки. Хвать ее за ляжки цепкими лапами вора – уши-то, уши воровские! И пошел насаживать, пока кровать не развалится. Все бабы для него – просто куски мяса, кобылы племенные. Пыхтит, небось, как паровоз, потный, волосатый, пузо к пузу, слюни текут на подушку, а девка под ним только кряхтит да ждет, когда этот хряк физиогномический кончит свое грязное дело.

От яростного шепота Платона Пантелеймоновича задрожала чашка с ристретто. Одержимый анатом так увлекся описанием «хряка», что не заметил, как сам объект подошел со спины. Огромная ладонь с «воровским ухватом» легла Платону на плечо, а густой бас ласково спросил над ухом:

– Слышь, умник, тебе остатки плеши проредить или сразу фасад физиогномический подправить?

Фикология, альгология

Весеннее петербургское солнце робко золотило лепнину на потолке публичной библиотеки, где Платон Пантелеймонович Похотливый предавался высокому созерцанию.

Окружающий мир казался ему несовершенным черновиком, требующим строгой цензуры и глубокой философской огранки. Проходивший мимо библиотекарь неосторожно уронил на паркет увесистый том с надписью «Жизнь водорослей».

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Взгляд его упал на открывшуюся страницу с гравюрой ламинарии пальчаторассеченной. В голове мыслителя мгновенно щелкнул невидимый тумблер, запуская сложнейший механизм неоспоримой личной логики.

– Фикология! – громогласно провозгласил Платон Пантелеймонович, обращаясь к испуганной старушке за соседним столом. – Великая наука о водорослях, сокрытая от взоров невежественной толпы! Знаете ли вы, сударыня, что альгология – второе название сего учения – делит этих тварей на отделы с поразительной точностью? Люди глупы. Они смотрят на геополитику, на падение курса акций, а суть бытия кроется в талломе низших растений. Водоросли – основа всего. Взять хотя бы бурые водоросли, ту же ламинарию или фукус. Они крепятся к каменистому грунту специальными ризоидами. Намертво крепятся, понимаете? Как ненасытная баба цепляется ногтями в спину податливого кавалера в душной хрущевке после третьей бутылки дешевого портвейна.

Старушка судорожно сжала в руках ридикюль. Платон Пантелеймонович, чей голос уже утратил академическую томность, подался вперед. Глаза его зловеще заблестели.

– Вы только вдумайтесь в этот цинизм природы! Водоросли не имеют корней, стеблей и листьев. Одно сплошное, слизистое, податливое слоевище. Хламидомонада – это же чистой воды одноклеточная распутница. Носится в грязной луже, крутит своими жгутиками, завлекает, ищет, с кем бы слиться в экстазе изогамии. Да-да, у них там половой процесс, между прочим! Сплошной беспорядочный блуд в пресном водоеме. А спирогира? Эта зеленая тина, которая затягивает приличные пруды. Вы видели ее под микроскопом? Нити! Длинные, путаные нити, как небритые ноги гражданки с первого этажа, которая вечно выносит мусор в засаленном халате на голое тело и строит глазки местным алкашам.

Слушатели замерли. Пожилая библиограф попыталась призвать оратора к тишине, но Платон Пантелеймонович уже летел в бездну своего истинного призвания. Стиль его окончательно растерял петербургский лоск.

– А красные водоросли, багрянки? Порфира, родимения... Живут на такой глубине, куда свет почти не доходит. Там темно, сыро и пахнет тухлой рыбой. Самое то для их непристойных дел. У них же вообще спермации лишены жгутиков! Представляете эту убогую картину? Неподвижные мужские клетки тупо болтаются в воде, надеясь, что их случайно прибьет течением к женскому органу – карпогону. Да это же вылитый Васька-сантехник! Лежит пьяный на диване, разинув рот, и ждет, когда Лизка сама на него набросится, пока муж на смене в депо.

Похотливый поправил пенсне и продолжил:

– А как они размножаются в этих подводных зарослях? О, там творится такое непотребство, что любой портовый притон покажется институтом благородных девиц. Слизистые, мокрые гаметы трутся друг об друга в темноте, выделяют феромоны, устраивают массовую оргию прямо на коралловом рифе. Природа – это просто огромная, потная, незаправленная кровать, где сопливая зеленая жижа только и думает, как бы половчее спариться до наступления холодов!

Платон Пантелеймонович тяжело задышал, вытер взмокший лоб рукавом поношенного пиджака и победоносно обвел взглядом притихший зал. Из угла послышался глухой обморочный стук – это свалилась со стула впечатлительная студентка педвуза. Пожилая библиограф, багровея лицом, яростно нажала тревожную кнопку под столом, крича на всю библиотеку:

– Степаныч, бросай кроссворд, тут какой-то маньяк-альголог бесчинствует!

Филактерия

Платон Пантелеймонович Похотливый нес свою просвещенную плоть сквозь весенний бульвар с грацией груженого теологией дредноута. Причалив к кофейному столику, он укротил воротничок-стойку и устремил на толпу взгляд человека, лично редактировавшего Ветхий Завет.

В его черепной коробке, свободной от мелких обывательских дум, величественно курсировали мысли о крахе гуманизма, сакральных пропорциях византийских апсид и фатальной необразованности прохожих, путающих Канта с кондуктором.

Насладившись своим чувством превосходства над толпой, Платон Пантелеймонович достал из портфеля книгу по истории древних культов. Одну из страниц украшала гравюра с изображением средневекового иудейского мудреца. На лбу и на левой руке старца были закреплены маленькие черные коробочки из окрашенной кожи копытных животных, удерживаемые длинными кожаными ремнями.

– Филактерия... – благоговейно прошептал Платон Пантелеймонович, пробуя слово на вкус. – Какая глубина духа! Тфилин, если говорить на иврите. Люди несведущие думают, что это просто кожаные кубики. Но ведь внутри них – пергаментные свитки с отрывками из Торы! Четыре священных текста, написанных вручную безупречным почерком ассирийского письма. Это же абсолютный фокус концентрации разума на божественном законе. Кожа должна быть только от чистого животного, ни единого зазора, идеальный квадрат. Верхняя коробочка на лоб – как символ обуздания гордыни и мыслей. Нижняя на руку – ближе к сердцу, дабы умерить плотские порывы.

В этот момент за соседний столик приземлилась дама в пунцовой шляпе. Она с хрустом разломила круассан, и капля жирного крема упала прямо на ее кружевное декольте.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Набожный старец с гравюры мгновенно испарился из его головы.

– Тфилин, говорите? Обуздание порывов? – пробормотал он уже вслух, косясь на сочный круассан и то, что под ним. – Ну да, конечно. Раскатали губу. Сама идея обмотать мужчину ремнями, чтобы он не думал о грехе – это же чистой воды признание капитуляции! Вот взять эти кожаные шнуры. Зачем их наматывать семь раз вокруг предплечья? Да потому что если мужика не связать по рукам и ногам, как брыкающегося кабана, он тут же потащит эту пунцовую шляпу в ближайшие кусты!

Он подался вперед, его благообразный голос прилично снизил регистр, переходя на сиплый шепот.

– Вы только вдумайтесь в эту механику. Коробочка на лбу! Они пытались заколотить дурные мысли досками, как подвал с гнилой картошкой. А мысли-то сверлят! Тексты внутри говорят о преданности, а в башке-то у него в этот момент – бабы! Жирные, потные, деревенские бабы с подойниками. И никакой пергамент из шкуры ягненка не удержит мужика, если у него в паху начинает припекать, как на сковородке. Эти ремни на руке – это же чистый БДСМ древнего мира, суррогат, чтобы хоть как-то перетерпеть зуд!

Соседка со шляпой поперхнулась кофе и испуганно посмотрела на благородного господина. Но Платона Пантелеймоновича было уже не остановить, его несло в глухую, зловонную чащобу физиологии.

– Священный квадрат, говорите? Идеальная форма? Да ладно! Любой мужик знает, что идеальная форма – это круглая бабья задница, а вовсе не кожаный ящик! И вся эта религиозная упряжь придумана только потому, что без нее средневековый обыватель сорвал бы с себя порты и бегал бы за девками по синагоге, оглашая окрестности диким сквернословием. Да и бабы хороши – нацепят кружева, нажрутся булок, сидят, манят своими пазухами, пока у приличного человека в штанах филактерия дыбом встает! Тьфу, сплошной разврат и похоть, прикрытые цитатами!

Он с треском обрушил кулак на столик, пустив кофейную гущу плясать по кружевам испуганной соседки. Тяжело сипя, как перегретый паровоз, Платон Пантелеймонович уставился на ее колыхающееся декольте абсолютно дикими, маслеными зенками.

Извилины теолога окончательно закоротило на бабьем мясе: он шумно втянул ноздрями воздух и потянулся к чужому круассану, заставив даму взвизгнуть, швырнуть в него солонкой и с позором бежать из кофейни под раскатистый хохот виновника этого безобразия.

Филигранность

Платон Пантелеймонович Похотливый нес свою эрудицию сквозь пространство кофейни со страстью миссионера и грацией породистого индюка. Скрестив ноги так плотно, словно охранял главную тайну мироздания, он мысленно дирижировал уличным движением и раздавал оценки министрам иностранных дел.