Леонид Карпов – Сатирическая энциклопедия Платона Похотливого. Том 3 (страница 7)

В этот момент за соседний столик присел молодой человек с ноутбуком и громко произнес в телефон:

– Слушай, у нас по этой кампании лидогенерация просела! CPL зашкаливает, а лиды – сплошной «мусор». Надо срочно менять оффер.

Платон Пантелеймонович вздрогнул. Слово «лидогенерация» вошло в его сознание, как раскаленный гвоздь в эскимо. Он медленно повернулся к юноше, и его глаза, еще секунду назад светившиеся светом античной философии, подернулись мутной влагой.

– Лидогенерация, говорите? – вкрадчиво начал он, и голос его приобрел тембр старой волынки, на которой играют в подвале. – Как это тонко, милостивый государь. Ведь что есть лидогенерация, если не высшая форма обольщения? Это процесс поиска потенциального интереса, сбор контактов тех, кто готов вступить с вами в... так сказать, транзакцию. Вы расставляете сети, вы выстраиваете воронку продаж – от широкого охвата до узкого горлышка, где происходит само соитие... то есть, я хотел сказать, покупка.

Юноша опешил, а Платон Пантелеймонович, уже не сдерживаясь, подался вперед. Галстук его съехал набок.

– Вы же понимаете, – зачастил он, – что лид – это как та вдовушка из третьей парадной. Она вроде и оставила вам свой номер телефона через форму обратной связи на лендинге, но это еще не значит, что она ваша! Нужно «прогреть» ее рассылками, дожать ретаргетингом, чтобы она, стерва, поняла: ваш оффер – самый сочный на этом паршивом рынке. Ведь если ваш лендинг не вызывает мгновенной эрекции... потребительского спроса, то грош цена вашему трафику!

Голос Похотливого сорвался на хриплый шепот. Он облизнул губы, в которых уже не осталось ничего от интеллигента, а проступило что-то из темных подворотен окраин.

– А эти ваши «холодные» лиды? – он почти выплюнул это слово. – Это же просто мясо! Гнилое, неподатливое мясо, которое надо мариновать в CRM-системе, пока они не размякнут и не раздвинут... свои кошельки. Ты им закидываешь лид-магнит – ну, какую-нибудь бесплатную дрянь, чек-лист или пробник, – и они, как голодные сучки, бегут на запах. А ты их потом – хвать за куки! И крутишь, крутишь рекламу, пока они не взмолятся о пощаде и не нажмут кнопку «купить».

Платон Пантелеймонович внезапно вскочил, опрокинув чашку остывшего рафа.

– CPL у него зашкаливает! Да ты посмотри на них, на этих лидов! Они же все хотят, чтобы их взяли жестко, через прямой маркетинг! Чтобы сегментация была такая, чтоб до самых печенок пробрало! Лидогенерация – это не бизнес, это грязная, потная охота на срам... то есть на спрос! Понимаешь ты, щегол, или тебе показать, как настоящий оффер выглядит?!

Юноша, бледнея, подхватил ноутбук и бросился к выходу. Платон Пантелеймонович остался стоять посреди кафе, тяжело дыша. Он поправил пенсне, которое теперь сидело на его лице как-то вызывающе непристойно, и удовлетворенно хмыкнул:

– Опять отказ. Некачественный лид пошел. Никакой конверсии, одни влажные фантазии о высокой прибыли.

Лизинг

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне и взирал на мир с той меланхоличной снисходительностью, которая свойственна лишь людям, нашедшим у себя в юности все симптомы экзистенциального кризиса по Сартру и один раз видевшим издалека профессора философии. В его руках был томик стихов, а в мыслях – судьбы Отечества и эстетика увядания.

– Взгляните, – обратился он к случайному соседу по столику, указывая тонким пальцем на залитую дождем петербургскую улицу, – как природа в своем бесконечном круговороте напоминает нам о тщете сущего. Облака, эти небесные странники, словно идеи Платона, парят над нашей грешной землей, не заботясь о том, возьмем ли мы сегодня зонт или промочим мантию бытия.

Сосед, молодой человек с портфелем, вежливо кивнул:

– Да уж, погода дрянь. А мне еще машину в лизинг оформлять ехать. Весь день насмарку.

Платон Пантелеймонович замер. Глаза его странно блеснули, а благостная маска интеллектуала на мгновение дала трещину, обнажив нечто хищное и влажное.

– Лизинг? – переспросил он, смакуя слово на языке. – Ах, юноша, вы коснулись струны куда более глубокой, чем финансовая сделка. Вы ведь понимаете, что такое лизинг в своей метафизической сути? Это когда объект вожделения принадлежит не вам, но вы имеете право им пользоваться, выплачивая регулярную дань за иллюзию обладания. Это же чистейшая антропология!

Он подался вперед, и его голос из бархатного тенора начал переходить в дребезжащий фальцет.

– Вот возьмем, к примеру, женщину. Ведь женщина – это тоже своего рода долгосрочная аренда с правом последующего выкупа, если, конечно, к тому моменту кузов не проржавеет и ходовая не рассыплется. Вы платите взносы: рестораны, цветы, обещания съездить в Геленджик. Это ваш лизинговый платеж за доступ к... кхм... эксплуатации агрегата. Но собственником-то остается природа или, упаси бог, ее мамаша!

Молодой человек попытался отодвинуть стул, но Платон Пантелеймонович уже схватил его за пуговицу пиджака. Стиль его речи стремительно портился, а терминология приобретала подозрительный душок.

– А страховка? КАСКО, мать его! Вы вкладываете в нее филлеры, ботокс, новые шмотки – это же чистое страхование рисков, чтобы какой-нибудь другой дилер не перекупил ваш контракт или чтобы она не заглохла в самый ответственный момент от внезапной мигрени. Но самое паскудное в лизинге, мой юный друг, это остаточная стоимость. Когда срок договора подходит к концу, вы понимаете, что перед вами потрепанная колымага с пробегом в триста тысяч скандалов, а выкупить ее все равно тянет, потому что привыкли, что она стоит в вашем стойле!

Платон Пантелеймонович брызнул слюной на скатерть и перешел на хриплый шепот, от которого у соседа завяли уши.

– И вот ты сидишь, смотришь на эту «комплектацию люкс», у которой уже фары не светят и бампер обвис, и думаешь: а не взять ли мне новую модель по трейд-ину? Но там же проценты! Там же новый график платежей, новые сапоги, новые выносы мозга! Лизинг – это когда ты юзаешь бабу, пока она блестит, а как только пошли первые проблемы – просто возвращаешь ее маме, пусть сама разбирается с ее ремонтом. Вот она, жизнь, парень! Сплошной пересчет амортизации между ног!

Сосед вырвал пуговицу «с мясом» и бросился к выходу. Платон Пантелеймонович проводил его мутным взглядом, вытер рот салфеткой и снова стал похож на старого аристократа.

– Невежество, – вздохнул он, поправляя галстук. – Совсем молодежь не понимает красоты экономических процессов. А ведь на улице все еще дождь... Словно слезы брошенной содержанки, у которой кончился срок аренды.

Лимитроф

Платон Пантелеймонович Похотливый сидел в кофейне, поджав губы с таким видом, будто каждое зерно арабики проходило его личную идеологическую цензуру. Над ним висела аура суровой интеллектуальной сосредоточенности; серый костюм-тройка облегал его туловище, словно панцирь добродетели, а на колене покоился томик в кожаном переплете.

Мир вокруг казался Платону Пантелеймоновичу рыхлым и недостаточно структурированным. Он смотрел на прохожих сквозь пенсне и думал о судьбах цивилизации, о тектонических сдвигах истории и о том, что нынешнее поколение совершенно утратило вкус к метафизическому созерцанию.

– Ах, – вздыхал он про себя, поправляя галстук, – как мало ныне людей, способных оценить строгую геометрию мысли! Все суета, все тлен, и только ясный разум способен прозреть истину за пеленой обыденности.

Событие, послужившее началом падения, было до смешного ничтожным: официантка, проходя мимо, задела краем подноса газету, лежавшую на соседнем столе. Газета раскрылась на передовице с заголовком: «Политика лимитрофов в Восточной Европе».

Платон Пантелеймонович зацепился взглядом за слово «лимитроф». Его брови взлетели к залысине.

– Лимитрофы... – пробормотал он благостно, словно пробовал на вкус редкое вино. – О, как это глубоко! Как мало обыватель понимает в этом термине. Ведь лимитроф, милейшие вы мои, – это не просто государство, образовавшееся на развалинах империи. Это пограничье души, это буферная зона между хаосом и порядком. Лимитрофы – это территории, которые вечно ищут, к кому бы прислониться, чьим бы протекторатом подкормиться. Они существуют лишь постольку, поскольку их созерцает большой сосед.

Он подался вперед, и его голос, доселе бархатный, приобрел странную, дребезжащую хрипотцу.

– И ведь если вдуматься, – продолжал он, уже не глядя в книгу, а сверля взглядом проходящую мимо даму в узком пальто, – всякая баба по натуре своей – чистейший лимитроф. В ней нет самости, нет суверенитета! Она – пограничное пространство между приличием и грехом. Она стоит такая, вся из себя «независимая», а сама только и ждет, чтобы великая держава в моем лице ввела на ее территорию ограниченный контингент своих... интересов.

Глаза Платона Пантелеймоновича заблестели нездоровым маслянистым блеском. Он отставил чашку, и на его губах заиграла плотоядная ухмылка.

– Вот взять эту, в пальто, – он указал козлиной бородкой, – типичная Эстония в лучшие годы. Гордая, сухая, но мы-то знаем: стоит только нажать на экономические рычаги, стоит только шепнуть про аннексию в темной парадной, как вся ее лимитрофная спесь рассыпается в прах. Она же так и жаждет, чтобы я устроил ей глубокую демаркацию границ! Чтобы я ворвался в ее внутренние воды без объявления войны и показал, что такое настоящий имперский скипетр.