Леонид Карнаухов – Веселый ветер. Записки мореплавателя (страница 5)

– Не знаю. Написано «фуль», значит должно быть «фуль», продолжал свое Гонсалес Морено. Так мы препирались минут тридцать. Я от него уже устал. Испанского языка мне уже не хватало на такое общение и хотелось сказать исключительно по-русски все, что я думаю про таких сюрвейеров, про таких Хулио и про таких Морено. Вокруг нас собралась небольшая толпа, которая с интересом прислушивалась к нашему спору. Среди них был старший стивидор, которому уже хотелось ехать домой, но он не мог этого сделать до окончания погрузки, и я попросил его сыпануть еще по паре тонн в каждый трюм. Но только по паре, не больше. А боцману сказал позвать палубную команду и разравнивать верхний слой, чтобы трюма закрылись.

Все это было проделано, трюма насилу закрылись.

– Ну вот, – сказал я – Больше чем есть «фуль», не сделать. Не ехать же с открытыми крышками.

Тут Гонсалес Морено внезапно смилостивился и согласился:

– Ладно. Пускай будет так. Теперь мне нужен «стропинг» в первом трюме. Сам приеду проверять.

После ужина Мастер собрал весь экипаж в столовой команды.

– Осталось последнее. Установить «стропинг». На работу выходят все.

И тут появились недовольные. В основном это были старые мотористы, токарь и третий механик, которые, кстати, составляли судовой профсоюзный комитет. Они начали ворчать про нерабочее время, про почему как всегда именно они, про тяжелую судьбу советского моряка и про недостойную оплату труда.

– Эта работа будет оплачена чеками ВТБ. – сказал Платов. – Я заверяю вас, что лично пойду в ХЭГС (хозрасчетная эксплуатационная группа судов) подписывать документы. Кто не желает участвовать, могут не участвовать, но на оплату они тоже пускай не рассчитывают.

Эта пламенная речь несколько охладила пыл партии недовольных и на работы дружно вышли все. Буфетчица встала на вахту у трапа. Было уже темно, матросы включили прожекторы, и работа закипела. Расстилали брезент, таскали доски с тамбучины в трюм, сколачивали их, крепили найтовами. Через пару часов в первом трюме был установлен настил из досок, на котором можно было танцевать фламенко ну или матросский танец «яблочко». И тут опять появился Гонсалес Морено. Я с гордостью показал ему на наше творение. Сюрвейер спустился в трюм, походил туда-сюда, потопал ножками, как будто хотел станцевать чечетку, вылез и сказал,

– Bueno (Хорошо).

Это была победа! Он даже придираться особо не стал, а вместо этого выдал акт, составленный на красивой бумаге с гербом, что теплоход «Костромалес» погружен в соответствии, что ему можно отправляться в море и что, вообще, все хорошо. Это уже происходило в капитанской каюте. Так он еще и на словах добавил,

– Капитан, у вас хороший экипаж. – При этом он продолжал оставаться серьезным и суровым, как всегда. Довольный Платов достал бутылку водки и протянул ее сюрвейеру.

О, рашн водка! Грасиас! – опять серьезно сказал Хулио Мария, сунул бутылку в портфель и покинул борт судна. За все это время, он так ни разу и не улыбнулся.

– Фу, – сказал Платов. – Если бы не ваш испанский, я уж и не знаю, как бы мы справились.

***

В Антверпене нас поставили к причалу без задержек. Выгрузка должна была начаться на следующий день. Пока шли по Шельде, матросы разобрали доски в первом трюме и опять аккуратно сложили их на тамбучину в два пакета. Несколько человек хотели приобрести автомобили. На судно приехал автодилер на микроавтобусе и отвез желающих в гараж. Больше всех жаждал приобрести машину матрос Вересов. Он давно копил на «мерседес». К тому же, он собирался в отпуск и, видимо, хотел удивить народ. «Мерседес» в то время – большая редкость в Союзе. Я тоже поехал посмотреть, что предлагают. Большой светло-зеленый «мерседес» в продаже имелся и был тут же приобретен. Купили еще несколько подержанных автомобилей. Я приобрел белую «Ладу-Пятерку». Причем расплатился за нее финскими марками, вырученными за водку. Получилось, что автомобиль обошелся мне в тридцать бутылок водки.

Первый автомобиль – это всегда волнующие переживания. Да и не первый тоже. Машины пригнали к причалу, и мы с Аркахой пошли их осматривать. У него в Ленинграде имелась «девятка», и он был уже опытный автомобилист. Кулик походил вокруг моего приобретения, сел за руль, зачем-то нажал на клаксон и завел двигатель. Двигатель завелся сразу. Потом Аркадий долго смотрел под капот и, наконец вынес окончательный вердикт,

– Ведро.

«Ведро» мы испытывали уже в Генте, куда пришли, как обычно, грузить сталь. Причал погрузки располагался в канале Гент-Тернëзен, не доходя до Гента несколько километров. Рядом высилась громада сталелитейного завода Сидмар, на котором и производилась сталь для «жигулей». А в паре километров был небольшой городок Зелзате. Такой симпатичный фламандский городок, куда мы частенько ходили купить какую-нибудь мелочь или просто посидеть в кафе. Купленные в Антверпене шесть автомобилей стояли на крышках трюмов. Их пришлось выгрузить на причал. Вересов в компании с Катериной ходил вокруг своего «мерседеса», наслаждаясь радостью от приобретения. Мы с Куликом сели в «пятерку» и, на этот раз, не пошли, а поехали в Зелзате. Бензина в баке оставалось не много, и пришлось заехать на заправку, где залили пять литров бензина «Супер». Потом посидели в кафе, выпили пива и назад. Никаких нареканий по техническому состоянию автомобиля выявлено не было.

Но позднее, когда я, находясь в отпуске, начал активно пользоваться «пятеркой», в ней постоянно что-то ломалось. Первый раз я заглох на площади прямо напротив Смольного, в котором находился городской Комитет партии. Хорошо, какой-то мужик проявил шоферскую солидарность и отбуксировал меня до дома. В аккумуляторе оказалась трещина, и он сдох очень быстро. Я с трудом купил новый. Запчасти были в дефиците, и их приходилось покупать на черном рынке втридорога. А покупать пришлось достаточно много чего потому, что агрегаты выходили из строя один за другим. После замены множества узлов она, правда, начала работать более-менее сносно. Но когда мы с женой поехали в Москву и на съезде с МКАД проезжали огромную лужу, вода хлынула в салон потоком прямо ей на ноги. В днище оказалась довольно внушительная трещина. В общем «ведро» не давало расслабиться, но зато, по мере преодоления трудностей, приходил драгоценный опыт. В результате я через год продал автомобиль, а на вырученные деньги купил двухгодичную «шестерку», которая прослужила верой и правдой лет шесть.

А «Костромалес», тем временем, выгрузила сталь в Калининграде, перешла в Выборг и встала под погрузку березового баланса на Италию. Вересову пришла замена, а Катерине, которая очень хотела уехать с ним на приобретенном автомобиле, замена не пришла. Вересов погрузил в «мерседес» чемоданы, сел за руль и укатил в Питер. Катька стояла у трапа, и по ее щеке стекала горючая слеза. Ее реально было жалко. Тогда, стоявший рядом Кулик, сказал,

– Катюх, плюнь, не грусти. Пойдем бахнем!

Бунт на корабле.

Перестройка и гласность шагали по стране. «Каждый на своем месте должен делать свое дело как можно лучше», – доносилось из телевизора. Это было время надежд на лучшее и время глубоких разочарований. А начиналось все с антиалкогольной кампании.

Я узнал о начавшейся борьбе с пьянством совсем случайно. Теплоход «Красное Село» шел с Кубы с грузом сахара-сырца назначением на Ленинград. Все радовались тому, что идем не в Калининград и не в Ригу, а домой. Мы с Витькой Марковым, начальником радиостанции, сидели у меня в каюте и ждали жен, чтобы отметить вместе окончание рейса. Жены приехали, но вместо ожидаемого шампанского перед нами на стол выложили газету «Правда» с Указом Президиума Верховного Совета СССР «Об усилении борьбы с пьянством». Указ был написан суровым номенклатурным языком: «…или появление в общественных местах в пьяном виде, оскорбляющем человеческое достоинство и общественную нравственность, влечет наложение административного взыскания в виде предупреждения или штрафа в размере от двадцати до тридцати рублей.» В прессе и по телевидению рекламировались безалкогольные свадьбы. Однажды, будучи в отпуске, я встретился с однокашником, и мы зашли в кафе пообщаться. Причем мы не находились в «пьяном виде, оскорбляющем человеческое достоинство и общественную нравственность». В кафе был накрыт большой банкетный стол.

– Здесь не посидеть. Наверное, свадьба. – сказал я.

– Безалкогольная, – ответил Димка.

– Ты когда-нибудь видел безалкогольную свадьбу?

– Нет. Но очень много об этом читал.

А еще в эпоху поздней перестройки пришла новая беда – демократизация, которая предполагала выборы на альтернативной основе. Выбирали народных депутатов. На некоторых предприятиях даже выбирали директоров. Я уже начал опасаться, что дойдет до выборов капитанов на судах. Но, к счастью, этого не случилось. Видимо вспомнили слова знаменитого капитана Сильвера, который, отвечая на вопрос одного из заговорщиков, когда же им позволят расправиться с капитаном, сказал примерно следующее: «Как можно позже, вот когда. Вы, конечно, неплохие матросы, но кто из вас вычислит курс, кто приведет корабль к месту назначения?» В общем, хватило ума капитанов не избирать. Однако последние постановления партии и правительства требовали усилить роль профсоюзных комитетов, и профсоюзный комитет теплохода «Костромалес» взялся за усиление своей роли со страшной силой.