Леонид Каганов – Команда Д (страница 74)

Неожиданно Гриценко напрягся и прислушался – голос из наушника явно сообщал ему что-то важное, затем он щёлкнул клавишами и отдал несколько неразборчивых команд. Потом снял наушники и повернулся к Крылову:

– Прошу прощения за нарушение субординации, но я попрошу доложить остальные обстоятельства дела.

– Какие – «остальные»?

– В этом деле работает ещё одна сторона. Я буду благодарен если вы мне объясните как увязать расстрел пассажира-чеченца и ваши ненароком брошенные слова про видеозапись захвата – о том, что «снималось для совершенно других целей»? Каких именно?

– Гриценко, вам не кажется, что дела внутренней разведки не совсем входят в ваши обязанности?

– Так. Внутренняя разведка. Это уже меняет дело. Пассажир, убитый террористами – был ваш агент?

– Я не могу ответить на этот вопрос. Да и какая разница?

– Разница огромная – операция под угрозой срыва! – неожиданно рявкнул Гриценко. – Кто ещё из ваших в салоне? Там не должно быть никаких боевиков – кроме шестерых бандитов и одного бандита подсадного по кличке Хоси – это мы выяснили если вас интересует. Не должно быть никаких других сил – ни наших ни ваших ни бандитских! Или поставьте меня в известность – я чувствую, что здесь что-то очень не так…

Крылов оторопел от тона Гриценко – тон был просто непозволительным в разговоре с высшим руководством. Но ещё больше резануло слух выражение Гриценко про «ваших», «наших» и «бандитских»… Значит отряды ФСБ и «Альфа» Гриценко считает чужими… Тот тем временем продолжал:

– Кто вколол чеченцу парализатор?

– Какой парализатор? – удивился Крылов.

– Чеченец был парализован до того как его расстреляли. Я хочу знать немедленно кто это сделал?

– Что за парализатор? – ещё раз спросил Крылов.

– Мы имеем обыкновение копаться в трупах – у него в крови обнаружен парализатор. Так кто это сделал?

– Это не наши. – быстро сказал Крылов и оглянулся на генерала ФСБ Красновского. Тот кивнул.

– Кто был этот чеченец? – требовательно повторил Гриценко.

– Это был… скажем так – наш друг. – Крылов глянул на Красновского, тот снова едва заметно кивнул, и Крылов продолжил, – Этот человек выступает со стороны государственных структур Чечни за мирный союз, он должен был вести в Берлин материалы по тайному мирному соглашению.

– Тайному мирному? – переспросил Гриценко с издёвкой в голосе.

– Да. – отрезал Крылов, – тайному и мирному. У нас была информация, что за ним следят.

– Какие материалы он вёз и кто за ним мог следить? – быстро спросил Гриценко.

Крылов взглянул на Красновского и тот медленно произнёс:

– Не кажется ли вам, Гриценко, что вы совершенно выходите за рамки своей компетенции?

– Не кажется! – отрезал Гриценко.

Вдруг из селектора раздался голос диспетчера:

– Первый террорист вызывает полковника Сидорова на связь!

– Сидоров занят – он принимает парашюты и освободится через пять минут! – рявкнул Гриценко, нажал другую клавишу и произнёс: – Концепция изменилась, морозьте ситуацию.

Крылову был знаком термин «морозьте ситуацию» – им пользовались когда запланированная операция приостанавливалась, но все должны были оставаться на своих местах и продолжать свои занятия, ожидая дополнительных команд. Гриценко тем временем продолжал:

– Мои люди делают колоссальную работу! Они разрабатывают, координируют, анализируют мельчайшие детали! Например трое моих специалистов только что закончили изучение архивных чертежей конструкции самолёта этого типа с одной лишь целью – указать снайперам места в обшивке, под которыми проходят опорные металлические каркасы, и следовательно есть вероятность отклонения пули от курса. Вы понимаете что это значит? Мы рассчитываем вероятность отклонения пули для каждого запасного – подчёркиваю – запасного снайпера. А тут оказывается, что в салоне происходят ещё какие-то чужие игры о которых мы даже и не знаем! Есть ли в салоне огнестрельное оружие? Отвечайте! – Гриценко повернулся к Красновскому.

– Я отказываюсь отвечать! – гордо сказал Красновский. – У нас есть свои секреты – вы же не включаете на весь штаб то, что звучит в вашем наушнике?

– Да сколько угодно! – Гриценко рванул микшер и зал заполнили множественные голоса, нахлынувшие тугой волной из динамика пульта. Разобрать что-нибудь было сложно – кто-то коротко переговаривался, кто-то шёпотом вздыхал, кто-то диктовал цифры со странными интонациями – то взвизгивающими, то опускающимися в басовый регистр, и на фоне этого рыдала какая-то женщина, повторяя на разный лад: «Ой, что же это будет… Ой, что же это будет… Ой, что же это…» И Красновский и даже Крылов замерли – они готовы были услышать всё что угодно, но не такую какофонию звуков. И вдруг на шипящем выдохе прозвучало властным голосом: «аноль!» – и тут же все голоса смолкли, а затем послышался выстрел, шумный удар и чей-то истеричный визг.

Смысл команды «ноль» знали все в штабе – Гриценко предупредил, что когда он произнесёт «ноль» – это будет командой к началу операции внутри самолёта. В принципе при благоприятной ситуации это команду мог дать любой из оперативников, но что означает «аноль»?

– Аварийное начало операции всеми силами со снайперской подстраховкой. – произнёс Гриценко упавшим голосом, словно отвечая на незаданный вопрос. Что-то пошло не так. Что-то пошло аварийно не так. – он вдруг словно обмяк в своём кресле и только теперь стало понятно в каком напряжении он находился всё это время. Но теперь было поздно думать, анализировать и отдавать приказы – ситуация вышла из под контроля и от Гриценко не зависело ничего.

Утро для Гека выдалось обычное – разминка, завтрак, первые занятия на тренажёрах – всей тройкой, затем индивидуальные теоретические занятия, затем снова физическая тренировка… И тут Институт внезапно подняли по тревоге. Для Гека всё началось в тот момент, когда он занимался на центрифуге. Занятия на центрифуге Гек не любил – он не выносил этого тошнотворного ощущения, когда терялись ориентиры, пространство вокруг исчезало и нельзя было сказать где верх, где низ, где юг и где север. Сердце, казалось, натужно гонит по жилам не кровь, а какую-то более плотную массу, что-то вроде расплавленного свинца – свинец заполняет руки, ноги, скапливается огромной тяжёлой каплей в животе, перетекает по груди и давит, давит, пытаясь сплющить тело. За долгое время тренировок Гек уже научился переносить эти ощущения, тело реагировало привычно – сжавшись в комок, послушно ожидало окончания тренировки. Ускорение было двенадцатикратным – Зеф и Яна, переносившие центрифугу более легко, тренировались уже на двадцатикратном. Гриценко был очень недоволен Геком: «Боевые действия – твоя основная специальность, почему аналитик Зеф и техник Яна тебя обгоняют в тренировках на центрифуге?» Поначалу Гек терял вместе с ощущением пространства ещё и ощущение времени, но вскоре он научился контролировать себя и свободно ориентировался во времени. Он знал, что терпеть осталось всего семь минут. И когда вдруг смолк гул мощного мотора и центрифуга стала медленно останавливаться, Гек понял, что случилось что-то непредвиденное, и каким-то шестым чувством догадался, что именно – наступал случай, которого они ждали последние два года, с тех пор как Гриценко объявил бойцам первой тройки о том, что отныне в любое время дня и ночи может прозвучать сигнал вызова на первое настоящее боевое задание. Центрифуга ещё не успела остановиться, как сработал электропояс и Гек получил удар током – чуть ниже средней мощности, но весьма ощутимый. Он быстро прикинул – что же могло произойти – сделал ли он что-нибудь такое, что инструктор мог бы признать ошибкой и дать наказующий разряд? Нет, решительным образом в последнее время Гек не совершил ничего предосудительного, да и что можно сделать не так в центрифуге? Вообще сегодня никаких ошибок за Геком не числилось, не считая конечно лишнего куска сахара, незаметно положенного в карман комбинезона в столовой. Но эта безобидная проделка, хоть и носила грозное название «нарушение индивидуального пищевого режима», но естественно не могла считаться ошибкой боевой, и электротоком не наказывалась – рефлекс «не красть сахар в столовой со столика техников» в бою пригодиться не мог и поэтому не загонялся в подкорку с помощью тока. И Гек понял – это был просто предупредительный удар, предназначенный для того, чтобы встряхнуть бойца и показать, что сейчас произойдёт что-то очень важное. И действительно, тут же в динамике, вмонтированном в стенку центрифуги, зазвучал спокойный бархатный голос Тимура Миняжева – начальника аналитического отдела Института. Эта трансляция очевидно шла по всему Институту. Коротко, по-боевому, Миняжев излагал подборку фактов о каком-то самолёте, захваченном террористической группой. Всё было правильно – именно так и должно было начинаться боевое задание. Гек привычно стал фиксировать информацию и раскладывать её по полочкам в своей памяти – любая мелочь из того, что говорил сейчас Миняжев могла пригодиться. Постепенно центрифуга остановилась, Гек отстегнулся, и тут в динамике послышался голос Гриценко – неестественно торопливо и отрывисто он сообщил, что сложилась такая ситуация, что с вероятностью в восемьдесят процентов сегодня будет первый боевой выезд. Гриценко сообщил, что в данный момент Крылов вызвал его на совещание внутреннего штаба и через несколько минут выяснится, будет ли участвовать Институт в операции, а если будет, то будет ли он её вести самостоятельно или же работать с отрядом «Альфа». В любом случае всем работникам Института надлежало прервать свои занятия и заняться подготовкой к возможному выезду и ознакомлением с ситуацией. В динамике щёлкнуло и Миняжев как ни в чём не бывало продолжил скупое и чёткое изложение фактов.