Олег и Свято́слав,
тьмою тут обволоклись.
На реке на Ка́яле
тьма свет покрыла:
по Русской земле простерлися половцы,
как пардужье гнездо,
и в море <скорби> погрузили,
и великое буйство
подали лживым и злым.
Теперь взнеслась
хула на хвалу,
теперь грянула
нужда на волю,
теперь свергнулся
ужас на землю.
Вот ведь
готские красные девы
воспели на берегу Синего моря,
звеня русским златом, поют время сумерек,
манят месть Шарукану.
И мы уже, дружина, жаждем веселия».
Тогда Великий Свято́слав
изронил злато слово
со слезами смешено,
и сказал: «О мои сы́новци,
Игорь и Всеволод!
рано это начали
половецкую землю мечами мучить,
а себе славы искать.
Но вы втайне одолели:
вы втайне ведь кровь безбожную проливали.
Ваши храбрые сердца
из жестокого металла скованы,
а в подвигах закалены, —
то ли свершили моей сребреной седине!
И с вами не вижу
власти сильного, и богатого,
многовойского брата моего Яро́слава
с черниговскими бы́лями, с могу́тами,
и та́транами и с ше́льбирами,
и с топча́ками, и с реву́гами,
и с о́льберами, —
ибо те без щитов, лишь с кинжалами,
криком полки побеждают,
звеняще в прадедову славу.
Но сказали: «Потрудимся мы сами,
прошлую славу сами похитим,
а будущей сами поделимся». —
А что диво ли, братья,
старому омолодиться?
Если сокол с птенцами бывает,
высоко птиц взбивает,
не даст гнезда своего в обиду». —
«Но вот зло, князь, минула помощь,
изнанкой наши дни обернулись,
вот у Рим кричат
под саблями половецкими,
а Владимир под ранами,
печаль и тоска сыну Глебову». —
«Великий князь Всеволод!
не мыслию тут прилететь бы издалеча
отча злата стола поблюсти, —
ты ведь можешь Волгу веслами разбрызгать,
а Дон шлемами вычерпать,
если бы ты был,
