Леонид Фролов – Узник (страница 2)

– А чего же не починить, раз надо для общего дела! − с улыбкой произнес Иван.

Так произошла судьбоносная встреча Ивана с Ильей Михайловичем. Трошин был довольно молод, но к своим тридцати годам уже завоевал уважение среди местного населения и партизан. До войны Илья Михайлович работал учителем в соседнем селе. В первый год войны многие учителя имели бронь, поэтому Трошин решил организовать партизанский отряд.

– Илья Трошин! Зовут Ильей Михайловичем, из партизан, − сжимая руку, представился командир.

– Иван Рогов, можно просто Ванька, из местных, живу с маманей и сестренкой, – ответил Иван.

– Мужиков на фронт забрали? − поинтересовался Трошин.

– Папаня да брат на фронте, а меня оставили за девушками присматривать, – улыбнулся Иван.

– Куришь? – спросил Трошин и достал пачку папирос.

– Вообще некурящий, но угощусь разок, если позволите.

Иван взял папиросу, прикурил и поперхнулся. Трошин похлопал Ивана по спине и сказал:

– Привыкай, боец, к махорке, сейчас без нее трудно.

После того как Иван подковал лошадей, они еще долго сидели, разговаривали. Трошин с большой симпатией отнесся к Ивану. Рогов узнал, что фронт совсем близко. Партизанскому отряду нужен был хороший кузнец, и на следующий день Трошин забрал Ивана с семьей в отряд.

Жизнь в партизанском отряде была организована как в воинской части, даже свой устав имелся. В шесть утра – подъем, затем смена караульных, построение и задания на целый день. Землянки копали до двух метров в глубину и оборудовали печками. Немногочисленные женщины занимались хозяйством, а мужчины – подрывной деятельностью в тылу. Иван выполнял работу кузнеца, а параллельно учился стрельбе и прочим военным хитростям.

Наступила золотая осень. Уже как несколько дней стояла солнечная погода, но ветерок был прохладным. С деревьев сыпалась листва, покрывая землю желтым одеялом. Небо было прозрачное, и только несколько тучек изображали какую-то фигуру, в которую пристально всматривался Иван, закинув ногу на ногу, лежа возле красной рябины.

Его мысли были не о войне. После школы он собирался уехать в Москву, отучиться на инженера. В столице он был один раз, когда ездил к своей тетке (маминой сестре), и с тех пор был влюблен в этот цветущий город. Еще он переживал за маму с сестренкой, которые теперь находились в партизанском лагере. Трошин обещал отправить всех женщин и детей в тыл. Иван смотрел в небо, но глаза медленно закрывались от хронической бессонницы. В полудреме услышал голос:

– Вань! Вань! – это бежал Матвейка. Иван обернулся и сказал:

– Что ты, дурак, кричишь, – немцы повсюду!

Матвейка был сыном лесника и с детства знал все тропы в лесу. В отряде он был кем-то вроде егеря или проводника для партизан. Охламон высшей степени – неопрятный, беспардонный. Рыжеволосый, чуть выше среднего роста, лет восемнадцати от роду.

– Командир зовет, − прошептал Матвейка.

Иван встал, отряхнулся, достал из кармана яблоко и вручил его Матвейке.

– Ну пошли, раз командир зовет, − сказал Иван, засунув обе руки в карманы, и направился в сторону лагеря.

Илья Михайлович ждал Ивана в своей небольшой землянке. Она напоминала маленькую конуру, со столом из сбитых досок и лежанкой с хвойными ветками. На столе стояла большая свеча, которая освещала карту.

– Тук-тук, разрешите, товарищ командир?

– Заходи, Ваня, присаживайся, – произнес Трошин, не поднимая глаз с карты.

Слева от Трошина стояла небольшая печка, на которой находился маленький чайник. Илья Михайлович молча достал две железные кружки и два кусочка сахара.

– Чай будем пить! – только сейчас Трошин обратил взгляд на Ивана.

Он взял горячий чайник и наполнил обе кружки.

– Ты пей, Ваня, пей, – сказал Трошин, а сам опять опустил свой взор на карту.

Иван пил чай, облизывая кусочек сахара, чтобы продлить удовольствие от сладкого. Так продолжалось несколько минут, кроме чавканья Ивана стояла гробовая тишина.

– Ну что, Иван, хотел повоевать с немцами? – произнес Трошин, оторвавшись от карты.

– Так точно! – громко ответил Иван и вытянулся во весь рост.

– Да садись ты уже, не у генерала на приеме, – сказал Трошин. – Сегодня в два часа ночи выдвигаемся в город, место назначения – железнодорожная станция. Наша задача – проникнуть в здание вокзала и похитить документацию с немецкими картами. Идем в группе из трех человек: я, ты и Матвейка.

Около минуты стояла тишина, затем Трошин поморщился и сказал:

– Не доверяю я Матвейке. Чует мое сердце, какой-то он подозрительный. Последний раз пошел в город к связующему, вернулся без информации, а лицо светилось.

– Товарищ командир, может, не брать Матвейку? – уточнил Иван.

– Никак без этого рыжего черта, он дорогу короткую знает, – покивал Трошин. – Ничего подозрительного за ним не замечал?

– Шебутной он больно, товарищ командир, а в остальном – вроде как всё нормально, – ответил Иван.

– Ладно, вся инструкция – перед выходом на задание. Ты поспи, Иван, – сказал Трошин.

– Есть поспать! – Иван встал и собрался на выход, но Трошин внезапно произнес:

– Погоди, Ваня. Ты бы простился с матерью и сестренкой, кто знает, когда свидитесь. Я дал приказ сегодня вывезти всех женщин и детей в тыл. Другого момента, боюсь, не будет – обложили нас фрицы, Ваня.

– Спасибо, товарищ командир, – тихо произнес Иван, натянул кепку и пошел к выходу.

Дед Семен запрягал лошадей. В отряде он был вроде старшины и отвечал за отправку людей в тыл. Людей набралось три повозки. Иван подошел и спросил:

– Дед Семен, довезешь их?

– А куда я денусь, доедем. Завтра будем в Людиново, а там решат, куда твоих, – с улыбкой сказал дед Семен, похлопывая по плечу Ивана.

Людиново – небольшой городок, который пока находился в тылу. Иван подошел к матери с сестрой и молча посмотрел в глаза Антонине Тимофеевне.

– Прости, мама, я должен остаться, – сказал Иван.

– Береги себя, сынок, – еле проговорила мать, голос ее дрожал, глаза наполнились слезами.

Иван присел на корточки, обнял сестру, затем поднял на руки и усадил в повозку. Дед Семен дернул за вожжи и крикнул:

– Антонина, догоняй!

Ваня подошел к маме, обнял и сказал:

– Мама, я вернусь!

Наступил вечер, Иван сидел у костра и обугленной веткой перебирал угольки. Его жизнь разделилась на две части, одна осталась в прошлом, в котором была большая семья, а другая часть – война. За пару месяцев, что он находился в отряде, друзей так и не появилось, кроме Трошина, который ему стал близок. Иван смотрел на огонь, а мысли были о скором задании.

«Это мое первое задание, а вдруг не получится, а если с немцем придется встретиться? Одно дело – по бутылкам стрелять, а то человек. Да какой он человек? Фашист, выстрелю, если потребуется. Гады засели в нашем городе, наверно, в нашей хате какой-нибудь штаб устроили. Как же батя с братом! Уж четыре месяца прошло, ни одной весточки».

Все эти мысли крутились у Ивана в голове, и только утешало то, что рядом будет Трошин, который для него служил примером храбрости.

– Не спится, Ваня? – сзади стоял Трошин. Илья Михайлович был высокого роста, с русыми волосами и ярко-голубыми глазами. С плеч его свисал белый тулуп, а в руках он держал черно-белую фотографию.

– Заснешь здесь, – ответил Иван.

– А ну двигайся, посижу с тобой, – подвинув Ивана к середине бревна, Трошин протянул фотографию.

На фотографии был сам Трошин, женщина и молодой человек.

– Мои, Вань! Мама и братишка Костик. Так вот, Вань, нет их уже. Расстреляли их фашисты под Брестом, всю деревню, суки, сожгли, – на эмоциях сказал Трошин, сжимая от злости кулаки.

– Нет у меня больше никого, один я остался. Отчим еще до войны умер, дед в Первую мировую погиб, бабушка тоже не дожила. Где-то есть дядька, брат мамкин, но я его никогда не видел. Поэтому, Ваня, пока я жив, буду давить эту гадину, – продолжая сжимать кулаки, выговорился Трошин.

Иван смотрел на фотографию, а сказать нечего было. Он отдал ее Трошину и нашелся:

– Вместе, Илья Михайлович, гадину бить будем.

Трошин взял фотографию и засунул в карман гимнастерки.

– Я, когда тебя увидел, ты мне братишку напомнил, вы же одного возраста. Он тоже такого же роста и темненький, как ты. Не похож на меня был. Сегодня моему Костику исполнилось бы семнадцать. Всегда говорил – вырасту, стану ветеринаром. Бывало, сядет в сарае с гусями, курами и разговаривает с ними, а они как будто слушают его. Больше всех любил лошадей, мог часами вокруг них крутиться… что-то я разговорился, – сказал Трошин, достал папиросу и прикурил.

– Мы с братом тоже совсем разные, – сказал Иван. – Я больше бате помогал, люблю с железками копаться, построить чего-нибудь, а Санька по дому. Есть у него, Илья Михайлович, одна страсть – любит рисовать. Уйдет за реку на полдня, сидит и пялится на деревья и рисует что-то себе.

Трошин засмеялся: