Леонид Борисов – Свои по сердцу (страница 90)
— Сейчас! Мигом! Под самое это шампанское! Раз, два — и доставлю!
— Не лошадь у тебя, а водовозная кляча, — нервничая, проговорил Шаляпин. — Дай-ка я ее огрею! Подай кнут!
Шаляпин привстал, поднял было над головой своей кнутовище, но, рассмеявшись, опустился на сиденье. Лошадь, повернув голову, скосила на него глаза и побежала что было сил. Извозчик вздохнул.
— Боится вас моя Нюрка, — сказал он, чмокая губами. — Веселый барин, как погляжу!
— Да гони ее, черт тебя! — закричал Шаляпин. — Гляди, опять шагом пошла. Этак мы, Иван Иваныч, в первом часу приедем!
— Зачем в первом! — нахлестывая свою Нюрку, отозвался извозчик. — Приедем в самый аккурат, ваше сиятельство! И зовут меня не Иваном, а Никитой. Я есть Никита Петрович Лыков, прошу, извините меня, запомнить. И вот-с вам и собор, через две минуты и Малая ваша Морская.
— Старайся, Никита Петрович, старайся, — сказал Шаляпин. — А ну, стегни разок Нюрку!
Было двенадцать без десяти минут, когда взмыленная лошадь остановилась у подъезда высокого дома неподалеку от Вознесенского. Шаляпин дал Лыкову бумажный рубль и, выйдя из саней, стал искать в кармане шубы мелочь. Крупные деньги — они лежали в бумажнике — для чаевых не годились. Лыков, наблюдая за барином, сказал:
— За такую поездочку, ваше сиятельство, вот как прибавить надо! Да вы в грудном кармашке поищите, в грудном кармашке, ваше сиятельство!
— «В грудном кармашке»! — смеясь, передразнил Шаляпин. — Да ты знаешь, с кого прибавку требуешь?
Он и не думал о том, чтобы пошутить над этим сгорбленным, старым человеком, — просто ему было хорошо, весело, чувствовал он себя здоровым, счастливым, знаменитым, и ему казалось, что каждый, кто слушает его, становится таким же счастливым человеком.
— А ты знаешь, кто я? — спросил он, ближе подходя к Лыкову.
— Как не знать, — хихикнул извозчик. — С хорошего барина требую прибавку. Уж такой барин, что…
— Барин? — переспросил Шаляпин, оставляя поиски мелочи. — Барин? Ошибся, братец! Ты вон кого вез — гляди!
Он распахнул шубу, снял шапку и расхохотался так, как умел это делать только он один. Лыков две-три секунды, не долее глядел на своего седока, а затем икнул по-бабьи, привстал и, нахлестывая Нюрку кнутом, поминая всех, каких только знал, святых, поскакал от живого черта.
Испуг человека передался лошади: она уже не ждала кнута и понуканий. Нюрка знала, где нужно остановиться, и Никита Петрович, перебравшись с облучка на сиденье, предоставил себя ее воле.
Страшное виденье — высоченный краснокожий черт — все еще стояло перед взором Лыкова, а в ушах все еще гремел страшный хохот. Подумать только: у Мариинского театра нанимал добрый, хороший барин, а как пришло время расплачиваться, барин оказался чертом…
— В чертей не верю, нету чертей, — бормотал Лыков, — а вот тебе, выкуси, самого дьявола возил! Как же это так?
С Биржевого моста Нюрка свернула налево и остановилась у постоялого двора на углу Пустого переулка. На постоялом дворе было много народу. За отдельным столом пили чай лихачи — извозчичья аристократия. Когда Никита Петрович входил в помещение, отыскивая взглядом свободное место, старшо́й, как здесь называли буфетчика, ставил на зеленый диск граммофона пластинку и говорил, обращаясь к лихачам:
— «Блоха» в исполнении солиста его императорского величества Шаляпина!
Шаляпин запел, а Никита Петрович уселся на свободный стул перед столом и заказал чаю. Его бил озноб. Он вынул из кармана зипуна платок, чтобы утереть усы и бороду, и — замер: из блестящей трубы вылетели резкие звуки дьявольского хохота. Шаляпин смеялся точно так же, как и тот черт, что напугал его, Лыкова, четверть часа назад. Лыков выронил платок из рук. Через минуту труба снова захохотала. Никита Петрович не выдержал. Он поднялся, подошел шатаясь к граммофону. Ему хотелось остановить этот дьявольский хохот, но Шаляпин уже кончал арию о блохе, в последний раз хохотнув в самое лицо Лыкову.
— Это зачем? — спросил Никита Петрович, ни к кому не обращаясь. — Чего ему от меня надо?
Старшой перевернул пластинку, поставил иглу и, щелкнув зажимом, громко возвестил:
— В том же исполнении, господа лихачи, серенада! А тебе чего? — обратился он к Лыкову.
— Так-с, — с минуту подумав, ответил Никита Петрович. — Ты меня за маленького не считай, ежели чего, того, понимаешь, этого…
— Поди на место и лакай чай, — строго распорядился старшой.
Никита Петрович постоял, послушал, а когда в затхлый воздух трактира снова ворвалось раскатистое «ха-ха-ха», круто повернулся, схватил с табурета свою шапку и, надев ее как пришлось, поспешно вышел на двор.
Федор Иванович Шаляпин, сам о том не догадываясь, поверг старого петербургского извозчика в величайшее смятение. Федор Иванович весело, пышно и беззаботно встретил Новый год, а потом, когда многочисленная компания гостей утомилась, пел арии из опер, раздольные русские песни, вспоминая свою юность, друга своего Алексея Максимовича Горького… Потом вдруг вспомнил и шутку свою, которую он выкинул три часа назад.
— Понимаете, Леонид Витальевич, — обратился он к Собинову, — просит извозчик прибавки. Ну, стал я искать мелочь, — думаю, надо прибавить полтинник, бог с ним, с извозчиком, доставил он меня в самый аккурат. И что это мне в голову взбрело, сам не понимаю, — дай, думаю, напугаю старика! Он сидит этак, штопором, на облучке, ждет, крякает от холода, а я распахнул шубу да как пущу хохоту на всю улицу! Даже лошадь, — Нюркой ее зовут, честное слово, не вру, Нюркой, — даже лошадь глаза вытаращила и полный свой испуг обозначила. Видеть надо было эту картину, Леонид Витальевич!
— Ну и что же? — полюбопытствовал Собинов.
— Ну, понятное дело, мой возница перепугался. Черта увидел, черт подери! Как хлестнет он это свою Нюрку кнутом! Только я его и видел. И так, знаете ли, жаль: полтинник-то я все же нашел. Хотел крикнуть: «Воротись, дядя!» — а он уже за угол повернул…
Собинов оглядел Шаляпина, улыбнулся.
— И мне жаль старика, — сказал он. — Жаль. Номер не запомнили?
Шаляпин махнул рукой.
— Какой там номер! А вот имя запомнил. Зовут его Никитой Петровичем, а по фамилии Лыков.
— Никита Петрович Лыков… — пробормотал Собинов. — Гм… Надо отыскать этого Лыкова. Непременно. Сделать это нетрудно, есть в городе такая контора, что ли, — не знаю, как она официально называется, — в ней извозчики зарегистрированы. Распорядитесь, чтобы узнали для вас, а потом… Надо человека в равновесие ввести, Федор Иванович!
— Полтинник ему, что ли, послать? — рассмеялся Шаляпин.
— Ну, зачем полтинник, — возразил Собинов. — Пошлите ему рублей этак десять да вдобавок билет на представление ваше. Если не ошибаюсь, вы скоро должны петь в «Севильском цирюльнике». Вот и доставьте радость человеку. Счастье, Федор Иванович, счастье, а не радость. Что вам стоит! Был, помню, со мною случай. В Крыму дело было…
— Что ж, быть по-вашему, Леонид Витальевич, — согласился Шаляпин.
Вынул из кармана записную книжку и написал в ней для памяти имя, отчество, фамилию извозчика, а чуть ниже: «Узнать, послать билет, десять рублей».
Никита Петрович Лыков решил, что он болен. С этой мыслью, выйдя из трактира, он уселся на облучок и, опустив вожжи, направил Нюрку к дому.
— Домой, Нюрка, домой ходи, милая!
Окончательно убедив себя, что он болен, Никита Петрович принял и еще одно решение, а именно: завтра же обратиться к специалисту, доктору по душевным заболеваниям, к тому, который живет на Старо-Невском, неподалеку от дома Лыкова. Доктор этот однажды уже лечил Никиту Петровича от длительного запоя и преотлично помог.
— Нехорошо, — рассуждал Никита Петрович, — очень нехорошо. Кажись, чертей нету, а вот тебе… Кому сказать — никто не поверит.
И он дал слово себе, что никому не расскажет об этом странном происшествии. Скажи кому-нибудь — в лучшем случае, пьяницей назовут, обидят…
У Троицкого моста Лыкову повезло: подгулявший чиновник нанял его до Николаевского вокзала.
— Сколько? — спросил чиновник.
— Сколько можете, — неожиданно для себя самого ответил Лыков.
Чиновник дал ему сорок копеек.
Лыков зашел в чайное ночное заведение рядом с вокзалом, выпил небольшую чарку хмельного и поехал домой. Он поздравил хозяина с Новым годом, повинился в убыточной езде, отдал оставшиеся рубль восемьдесят копеек и завалился спать.
На следующий день Никита Петрович отказался от исполнения своих обязанностей. На вопрос хозяина — почему? — коротко ответил:
— Черта возил. Больше не хочу.
Хозяин приложил ладонь свою к его затылку, лбу, дал щелчка по кончику носа. Лыков молчал, только подскакивал. Хозяин приложил руку к его сердцу, покачал головой.
— Пил? — спросил он.
— По случаю Нового года и происшествия, — ответил Никита Петрович.
— Ну, погоди! — пригрозил хозяин. — Придет черт по твою душу! Придет! Помяни мое слово! Хорони себя сам, я с тобой возиться не буду, как хочешь!..
— Покорнейше благодарим, — ответил Никита Петрович и опять завалился на плоскую, как блин, перину.
Спал он без просыпу целые сутки, а через день утром хозяин окликнул его:
— Никита Петрович! Да поднимайся, шут в гороховом кафтане!
— Чего-с?
— Того-с! Тебя тут требуют.
Лыков, кряхтя, встал с постели, прошел в кухню. Хорошо одетый человек — в шубе и шапке-мономахе — поклонился ему вежливо, справился, не Никита ли Петрович, по фамилии Лыков, стоит перед ним.