Леонид Борисов – Свои по сердцу (страница 88)
— А вам, гражданка, не больше двадцати двух; ваша барыня уехала за границу, на плечах ваших ее шуба.
Женщина испуганно вскрикнула, попятилась от костра. — Да ты кто? Да ты это чего ж угадываешь?
— А ты не рада? — строго спросил ее Блок. Он сел на сосновую доску, искры летели на него, он отмахивался от них, как от мух.
К костру подошел человек, по виду рабочий. Он поглядел на Блока, усмехнулся в пышные седые усы.
— Греетесь, — сказал он тем тоном, каким обычно говорят «здравствуй». И тем же тоном добавил: — Погрейся, погрейся, ужо будет тебе холодно!
Блок поднял на человека взгляд, обежал глазами его плохонькое пальто с бархатным воротником, заячью, с наушниками, шапку, глубоко вздохнул, — тем вздохом, который затаивал в груди час назад, в среде товарищей своих, писателей. Он хотел ответить человеку, уже нашел нужные слова, не обидные, но жесткие. Но его предупредила женщина.
— Этот человек не буржуй, мы знаем его, — сказала женщина. — Буржуй — тот подмазывается, тот врет, а этот гражданин, видишь, подошел и сел. И внимания не обращает на нас. Значит, свой, он еще раньше, давно уже привык к нам. А буржую, — тому не привыкнуть!
Ласково посмотрела на Блока так, как глядят на мужчин только одни женщины, улыбнулась ему и нерешительно добавила:
— Он, кажись, ученый человек. Ты его спроси, он, может быть, книгу пишет. Я у такого в прислугах жила…
— А ушла-то чего ж? — спросил тот, что с винтовкой за спиною.
— В чужие края уехал, потому и ушла.
— А тебя звал с собою? — спросил Блок, уже зная все, о чем он будет разговаривать с этими людьми и как легко и спокойно отойдет от костра. — Звал тебя барин вместе с ним в чужие края ехать? — повторил он, выделяя слово «барин».
Женщина засмеялась.
— Ну да, звал! Как же! Наказывал квартиру беречь. «Я, — говорит, — вернусь, как только большевиков кокнут».
Продолжительно и громко расхохотались все, стоявшие у костра. Улыбнулся Блок. Эту улыбку поймал тот, что в заячьей шапке.
— А вы, товарищ, за границу не собираетесь? — спросил он, садясь рядом с Блоком.
Села и женщина.
— Ну, говори! Я тебе по-бабьи поверю!
— Почему поверишь? Так нельзя! — пробасил сосед Блока. — Ты эту веру до поры до времени отложи! Сейчас у нас другие годы пошли!
— А я верю ему! Он угадал, кто я, — значит, он хороший человек. Да ты ему в лицо погляди, — видишь, как он устал!
— Спасибо, — тепло и нежно проговорил Блок. — Как же я могу уехать из России, если мне верят здесь, у меня на родине! Никак не могу. Родину разве можно покинуть? Никогда нельзя!
— А ты поговори с нами, ночь длинная, — попросил бородатый.
— Ты ему не тычь, привык со всякими, — укоризненно заметила женщина. А тот, который в заячьей шапке, спросил:
— Партийный, конешное дело?
— Нет. Да и вы тоже не партийный, — сурово откликнулся Блок. И громко, как с трибуны, произнес: — Вот что, товарищи, мне сегодня лучший друг мой руки не подал! А знаете, почему?
— А потому, что он другом перестал быть, — сказала женщина. — И я, видишь, от тебя угадывать научилась!
— Знаем, за что нонче руки не подают, — словно бы себе самому прошептал тот, что в заячьей шапке.
— Знаем, — согласно поддакнули и все остальные.
«Вот, знают», — подумал Блок с теплотой, ему доселе незнакомой, доселе им не испытанной. Он оглядел каждого пристально и внимательно и продолжал:
— Посмотрите, как темно вокруг нас. Грязь, даже снегу не прикрыть грязи. Холодно, и в домах наших холодно. Я обогревал чужое жилье, я говорил о том, что человеку должно быть хорошо на свете. И стало мне плохо и мук моих не знает никто. И вам холодно и плохо, но спасибо вам, товарищи, за то, что делаете вы и сейчас и после делать будете. И вот я…
Блок поднялся и пошел вокруг костра. Полы пальто его раскрыл ветер. Блок не договорил, замолчал. Женщина сказала:
— Большевики добьются, товарищ! Отголодуем, отвоюем — и тогда…
И уже Блок за нее договорил:
— И тогда нам станет доступно то, что было доступно немногим, — мне, например. И вы оденете в плоть и кровь свою мечту. Мечту ваших дедов и отцов. А тогда и наш край… О, наш край! — воскликнул Блок и снова сел на свое место подле костра.
— Тогда что? — спросили Блока.
— Тогда наша родная земля будет самой гордой, самой первой! Тогда отболит боль и закроются раны. Музыкой станет жизнь, и жалобы исчезнут из обихода…
Он помолчал. Очнулся от видений своих. И сказал просто, душевно:
— Вспомните тогда меня, товарищи! Мне бы умереть с этой уверенностью!..
— А ты не смей о смерти думать, — повелительно проговорила женщина. — Самому сорока годов еще нет, а про смерть болтает. Ты поговори еще с нами!
— Не уходи! — попросил тот, что с винтовкой за спиною.
И все в упор глянули на Блока и ничего не сказали ему, когда он каждому подал руку, тихо, почти шепотом произнес: «До свидания» — и, сгорбившись, кашляя, пошел серединою дороги.
Долго глядела ему вслед женщина, хотелось ей, чтобы обернулся незнакомый чудесный гость, сказал бы еще что-нибудь важное и дорогое, но Блок не оборачивался. Он шел не торопясь, и звезды освещали ему дорогу.
6 × 9
Летом 1928 года Алексей Максимович Горький недели полторы жил в Ленинграде, в первом этаже Европейской гостиницы. Много всевозможных людей перебывало у него за эти дни: приходил начинающий писатель за советом и помощью, прибегал вездесущий репортер из газеты, крадучись ловил Алексея Максимовича фотограф — и профессионал, и любитель. Являлись читатели, чтобы взглянуть на большого, доброго Горького, пожать ему руку…
Было солнечное утро. Алексей Максимович сидел у раскрытого окна и работал. Кто-то кинул записку, она упала на стол. Алексей Максимович прочел записку:
«Пустите меня, а то меня не пускают к вам, дорогой товарищ Горький, а я пионер, ученик советской школы, и нужно мне снять вас для стенной газеты. Меня к вам не пускают, — скажите, чтобы пустили, я вас сниму и уйду сразу. Мне очень нужно».
Алексей Максимович подошел к окну. На тротуаре стоял мальчик лет десяти, в синих коротких штанишках, в сандалиях на босу ногу. Зеленая тюбетейка, красный галстук. В левой руке штатив, в правой фотоаппарат. На веснушчатой физиономии царапины, в глазах упорство.
— Ты кинул записку? — спросил Горький.
— Я. Пустите. Я вам могу мандат показать.
— Ну, иди. Я скажу, чтобы тебя пропустили.
Спустя минуту мальчик стоял перед Горьким и разглядывал его, широко и вкусно улыбаясь во весь рот. Затем он принялся изучать комнату, освещение в ней. Был выбран диван в углу, возле камина.
— Садитесь сюда, читайте газету. Вот так.
Алексей Максимович послушно сел, в руки взял газету. Мальчуган суетился, пыхтел, держал себя весьма непринужденно. Долго ничего не получалось, — штатив разъезжался: пол паркетный, натерт до блеска зеркального, ковры унесли для чистки.
— Ты не торопись, дружок! Снимай как следует, я никуда не тороплюсь! — сказал Алексей Максимович, поверх очков с умилением наблюдая за мальчуганом. — Ишь, упарился! Бедняга ты, ах, бедняга!
Мальчик и в самом деле упарился. Он виновато поглядывал на Горького и каждую минуту произносил:
— Я извиняюсь! Я сейчас!
Когда штатив был установлен, а к нему привинчен маленький, плохонький фотоаппарат, оказалось, что снимать Горького сидящим на диване не представляется возможным: солнце мешает.
— Я извиняюсь! Я сейчас!
— А ты не торопись, в самом деле! Великое дело, дружок ты мой, терпение и выдержка! Я вон туда сяду, можно?
— Туда? Если туда, то моментально надо, а у меня аппарат шесть на девять, ему сорок лет, им только природу снимать можно. Надо подумать.
Наконец все было как будто готово: найден фокус, определена диафрагма, оставалось вставить пластинку и произнести: «Спокойно, снимаю!»
Алексей Максимович сидел в кресле полузакрыв глаза. Мальчуган вдруг расплакался, сел на пол, ударил себя кулаком по животу и, плача, проговорил:
— Пластинки дома оставил! Пластинки забыл! Чертова голова! Надо же, чтобы так угораздило!..
Алексей Максимович вскочил с кресла: мальчуган порывисто схватил штатив с привинченным к нему фотоаппаратом и выбежал из комнаты. Горький растерялся. Он вышел в коридор, но фотографа там не было. Горький подошел к окну, взглянул на улицу: зеленая тюбетейка перебегала дорогу.