Леонид Борисов – Свои по сердцу (страница 71)
Минут через десять перед новым гостем поставлены были селедка, икра, нежинские огурчики, графинчик водки с петушком на донышке. Помощник исправника приступил. Гости вышли в сад. Антона Павловича потянуло к работе, и он, извинившись, пошел к себе. Отец и мать направились на «вздремную».
— Водки я могу выпить много, простите, — сказал гость. — Пью из уважения к вашему брату. Будем здоровы!
— Благодарю вас, кушайте, — отозвался Михаил Павлолович.
— Вашего брата весьма уважаю, — продолжал гость. — Человек пишет. Не каждый может. Я в свое время тщился. Ни мур-мур! Запятые и разные там тире и восклицательные знаки на месте, а чтобы что-нибудь получалось, этого нету. И врать не буду, — прямо ничего не получалось. Антон Павлович тщится, и у него…
— У брата получается, — с трудом подавляя смех, произнес Михаил Павлович.
Гость налил новую рюмку, опрокинул ее рывком в рот, нюхнул корочку хлеба.
— Получается, — согласился гость. — А почему? Двадцать пар глаз имеет, вот почему. А посему и видит больше, чем на то законом положено. Будем здоровы!
Михаил Павлович вздрогнул. Налил гостю рюмку — последнюю, графин был пуст, — придвинул к тарелке гостя икру, огурчики, сказал:
— Кушайте!
Гость щелкнул пальцами по графину.
— Неужели все? И не найдется?
Нашлось. Гость продолжал пить. Михаил Павлович сидел, скучал. Гость вдруг обнял его, нагнулся к уху.
— За вашим братом следят…
— Кто? — громко спросил Михаил Павлович.
— Увидите. Получено распоряжение. Н-да… Будем здоровы!
Изрядно нагрузившись, помощник исправника ушел, ни с кем не попрощавшись. «По-английски», — сказал он Михаилу Павловичу.
— Наш разговор прошу сохранить в секрете! Почту себя за непорядочного человека, ежели слова мои обратятся мне во вред!
Михаил Павлович, встревоженный, побежал к брату, чтобы рассказать ему сию же минуту. Антон Павлович сидел на диване и что-то писал.
— Прости, Антоша…
Брат даже не шевельнулся. Из флигеля для гостей слышны были голоса и веселый смех, где-то кто-то тронул струны гитары. «Это не у нас», — подумал Михаил Павлович и на цыпочках вышел из комнаты.
Но кому-то нужно было рассказать, с кем-нибудь поделиться. Михаил Павлович пошел отыскивать сестру. Нашел ее в кухне; она, мать и отец хлопотали над каким-то блюдом: отец рекомендовал прибавить перчику, мать ахала и испуганно восклицала:
— Боже мой! Перчику! Да тут сливки!
В столовую из сада явились гости. Кто-то предложил присесть за преферансик, кто-то попросил огня. Внесли лампу и свечи.
Пришел и Антон Павлович. Он зябко кутался в накинутый на плечи платок; мать с тревогой поглядывала на сына, ожидая, что вот сейчас он начнет «бухать». Отец подошел к нему, спросил:
— Мешают тебе, Антон?
— Малую толику, папаша. Но это ничего не значит. Пойду посмотрю, как мои вишни.
На столе у Антона Павловича лежало неоконченное письмо:
«…у нас все тихо, смирно и согласно… Но писать все-таки трудно. Нельзя сосредоточиться. Для того, чтобы думать и сочинять, приходится уходить на огород и полоть там бедную травку, которая никому не мешает…»
Утром гости уехали. Испортилась погода, закапал мелкий частый дождь. Павел Егорович Чехов записал в свой журнал погоды:
«Задождило. Закат был вчера лохматый. Антону мешают».
Последнее замечание занесено было и в дневник, с добавлением: «Режут не тех кур, каких надо».
С утра дождь, Антон Павлович заперся в своей комнате. Евгения Яковлевна ходила на цыпочках и всем и каждому говорила:
— Антоша работает, вы потише!
В полдень привезли на телеге больного. Мужик в лаптях держал под мышкой живого, связанного за лапы гуся, кланялся Павлу Егоровичу, кухарке, страннице, по пути завернувшей отдохнуть в гостеприимной усадебке.
— Доктора надо скорее, — глухо и невыразительно просил мужик. — Десять верст ехали, окажите помощь!
Захотелось к доктору и страннице. Она жаловалась на боли в боку и замутнение в глазах. «Смотреть хочу, а перед оком муть ходит».
Мужик заплакал.
— Спасите сына, — забубнил он. — Поилец-кормилец мой. Помрет, — по миру идти надо. Давайте доктора скорее!
Пошли к Антону Павловичу.
— Больного привезли, Антоша. Посмотри…
Мужик раскрутил веревки, снял рогожу с лежащего на телеге, отогнал мух. Михаил Павлович взял больного за голову, мужик за ноги, внесли его в проходную комнату. С больного капала кровь. Пришел Антон Павлович — в белом халате, со стетоскопом в руках. Мужик упал на колени, лбом ударил об пол.
— Спаси, ваше благородие! За ради Христа просим!
Звякнули бубенцы у крыльца.
— Хозяин дома?
Старики Чеховы пошли взглянуть, кто приехал. Через минуту вернулся Павел Егорович, шепнул Маше:
— Из Москвы к Антону. Двое и еще дама с красным зонтиком. Я их в сад направил.
Антон Павлович осмотрел больного. Левый глаз был выбит, рассечен висок, медный нательный крест вдавлен в грудь. С трудом узнали от мужика правду: его сын дрался на улице с кузнецом, кузнецу тоже попало, и его увезли в больницу. Сына своего старик в больницу не повез, боясь встречи с исправником, которому еще с прошлого года должен пять рублей подати.
И опять слезы, мольбы, монотонное бормотание.
Антон Павлович обмыл раны, сделал перевязку, привел раненого в чувство. Мужику дал пять рублей и велел немедленно везти сына в больницу.
— А не то умрет, — припугнул он мужика.
Мужик уехал, крестясь и кланяясь. Пришла странница и попросила осмотреть и ее. Дама с красным зонтиком в руках вошла в комнату.
— Здесь у вас, мсье Чехов, столько сюжетов! Столько наблюдений! А мужик ваши деньги пропьет, вот увидите!
— Возможно, — согласился Антон Павлович. Скинул пенсне и сказал даме: — Простите, я должен привести себя в порядок.
Даму увели в сад, там уже расхаживали и шумели двое — один бородатый, другой усатый. Павел Егорович ворчал:
— Нанесут грязи в дом! Едут, а калоши дома оставляют!..
Махнул рукой и пошел куда-то, бормоча сердито:
— Опять Антону не работать!..
Антону Павловичу не пришлось работать. Полтора часа стрекотала дама. До вечернего чая пытали писателя московские гости, — они интересовались его мнением о живописи, театре, спиритизме, Наполеоне. После чая гости уехали, обещав навестить осенью. Антон Павлович ушел к себе.
Он сел перед столом и стал думать. Под пресс-папье лежало недописанное письмо. Тикали часы. Портреты родных, друзей, знакомых обступили со всех сторон. Не хотелось ни читать, ни писать. Ныли виски, болела грудь. Хотелось уехать в Крым или на Кавказ, куда-нибудь в горы, к морю. Хотелось уйти куда-нибудь далеко-далеко, где нет исправников, глупых дам, болтливых господ с университетскими значками на груди.
Однако работать надо.
Постучал брат и спросил, где лежат бинты и вата, — пришли две бабы с грудными младенцами. Антон Павлович встал, потянулся за халатом.
— Ты сиди, пиши, без тебя справлюсь!
— Если что серьезное, — зови немедленно, Миша! Что с младенцами?
— Да грязные они, немытые, кожа сопрела, а бабы в прыщах, есть просят.
Вечером приехал незнакомый человек в военной форме, назвался врачом. Вся семья была в сборе, готовились пить чай. Новый гость был щеголеват, он держался с развязностью армейского подпоручика на вечеринке в дворянском доме. Глаза у него были мышьи, короткий нос, тонкие, злые губы. Антон Павлович присматривался к гостю, улыбаясь в усы. Сестра Маша успела шепнуть брату Михаилу: