Леонид Борисов – Свои по сердцу (страница 70)
«УМЕР ВЕЛИКИЙ ТРУЖЕНИК ЛИТЕРАТУРЫ»,—
сказано было в объявлении на дверях издательства Этцеля-сына.
«КНИГИ ЖЮЛЯ ВЕРНА ВСЕГДА С НАМИ», —
сказали школьники во всех уголках земного шара.
Весть о смерти Жюля Верна постучалась во все сердца во всем мире, и не было в мире сердца, которое не дрогнуло бы, услышав эту весть.
В тот день, когда газеты Франции оповещали о смерти великого писателя, в маленькой парижской газетке на последней странице было помещено объявление, заключенное в траурную рамку:
«24 марта на 79-м году от рождения скоропостижно скончалась Жанна Женевьева де Лятур, о чем с глубоким прискорбием сообщают дети и внуки покойной».
В 1907 году на могиле Жюля Верна поставили памятник.
«К БЕССМЕРТИЮ И ВЕЧНОЙ ЮНОСТИ» — выбито на мраморе.
СВОИ ПО СЕРДЦУ
Рассказы о русских писателях
АНТОН ПАВЛОВИЧ
Он проснулся в шестом часу утра. Золотилась опущенная штора. Легкий сквозняк чуть колыхал ее.
— Вставайте, помещик, — сказал Антон Павлович себе самому, сладко потягиваясь. — Вся семья ваша уже на ногах. С ношей тащится букашка, за медком летит пчела. Сегодня какой день — пятница?
Представил, как должна выглядеть Пятница: длинная, высохшая старая дева, заплаканные глаза, стоптанные башмаки, серое в клеточку платье. Рядом с нею стоит Суббота — вдова в черном, сдержанная, губы плотно сжаты. Воскресенье — подвыпившая купчиха в пестром наряде.
— Вы, Антоша, прекрасно выспались, — произнес он вслух. — Хорошо настроены. Всю семью свою вы собрали в кучку. Живете в собственном доме.
Но в это хорошее настроение входило что-то тревожное, неприятное. Что именно?
Опять снился черный монах. Необходимо вслух припомнить весь сон, иначе его забудешь. Так вот, снились поле, трава, цветы, пасмурная дождливая даль, одинокая береза, дорога, бегущая к горизонту. И оттуда наплывающим облаком бежит нечто темное, бесформенное. «Монах!» — подумалось во сне. И стало страшно. Черный монах подошел и сказал. Что же он сказал? Было так: трава вдруг посерела, что-то осеннее возникло в красках пейзажа; монах легонько тронул за плечо, негромко сказал. Что он сказал?
Никак не вспомнить. А вспомнить надо, сразу станет легче.
Он надел туфли, поднял штору, растворил окно. Сестра Маша возилась на грядках. Увидела брата, всплеснула руками.
— Антон! Да ты это что, а? Сию минуту надень халат! Утро холодное!
И нежно:
— Антоша, милый! Кабачки взошли превосходно. Огурцы тоже. Насолим на всю зиму!
Он надел легкие летние брюки, белый пиджак поверх рубашки, протер пенсне. «Что сказал монах?»
— Антон! Шестой час!
Это голос брата. Теперь очередь появиться матери. Потом отцу. Забавный старик, — вчера пришел в столовую и объявил, что в саду под березой обнаружена зеленая лягушка. Это к счастью, непременно!
И в свой стариковский дневник ввел запись: обнаружена зеленая лягушка. Этой записи предшествовали:
На той неделе Лейкин прислал в подарок двух щенков-такс, кобелька назвали Бромом, сучку — Хиной.
Пастух кнутом щелкнул. А вот и мать идет, зашла в крапиву, роется там, что-то ищет.
— Мамаша! Крапива — растение кусачее! Вот она вас как хватит!
— С добрым утром, Антоша! А ты не спишь?
— Сплю, мамаша! А вы с какой это стати фамильные брильянты в крапиву прячете?
— Господи! Скажет — брильянты! Рябая кура яйца тут кладет, — смотри-ка, опять три яйца. Говорила, не покупайте кур у Кувшиновых. Это не куры, а я и не знаю что.
Отец вышел в сад, стал лицом к востоку, перекрестился, увидел сына, сказал:
— Антон, вчера над Кузменками град прошел, все стекла побил.
Будильник резко ударил шесть раз подряд. Восток загорелся голубым, нестерпимо праздничным блеском. Хина и Бром вышли на прогулку.
Какие нелепые вещи снятся, черт знает! То монах, то какой-то доктор в синем колпаке…
Вспомнил! Вспомнил!
Монах сказал: «Родной мой!»
Вспомнил! И сразу легче стало.
— Маша! Угости огурчиком. Пардон, забыл, что они у тебя еще не выросли. Ну, угости чем-нибудь!
— Антоша, родной мой, как я счастлива! Смотри, какое утро! Миша землю ковыряет. Да что с тобой? Побледнел.
— Так это, Маша, огурчика захотелось, а у тебя один мармелад остался… Пойти разве с Хиной и Бромом поговорить…
Антона Павловича все любят, это очень приятно и утешительно, но порою невыносимо. Любящий надоедлив.
Антону Павловичу мешали работать и отдыхать ежеминутно. Даже и тот, кто не хотел мешать. Вот выбрался он в Мелихово, в одну кучку собрал всю свою семью, а вышло так, что семья потянула близких, близкие — дальних родственников, дальние родственники — друзей, друзья — приятелей, приятели — хороших знакомых.
— Пошла кишка по порядочку, — шутил Антон Павлович. — Вы бы, мамаша, у верстового столба с красным флагом встали бы, а? Дескать, дальше опасно, путь закрыт.
Евгения Яковлевна любила своего Антошу тревожно и как-то выжидательно, — что выйдет из этой любви сегодня, завтра, через месяц? Антоша начинает кашлять, «бухать», по ее выражению. Как проявить любовь в этом случае? Старушка уходила в себя, и это замечал сын, и это мешало думать и работать. Всех тише, всех незаметнее в доме держалась сестра Маша. Она любила сложным чувством удивления. Иногда она подолгу не спускала взгляда с руки брата и, улыбаясь, думала:
«Эта рука пишет. Эту руку следует беречь. Необходимо особенно любить брата».
Миша — этот прост, несложен, но, как и Антон, незлопамятен, отзывчив.
В семье Чеховых не умели лгать. Ложь, неряшливость, неделикатность и внутренняя нечистота преследовались и изгонялись.
Произошел такой случай.
Были гости — соседи по усадьбе: двое из Петербурга, один из Москвы. На обед зарезаны были две куры, утка, напекли пирогов. Антон Павлович сидел у окна и думал о чем-то. Гости говорили о Мелихове, хвалили каждый кустик, каждую травинку в саду, восторгались лесом, полем. Кто-то сказал:
— Вам теперь, Антон Павлович, писать и писать, — все условия!
Антон Павлович скинул пенсне, широко улыбнулся.
— А и пишу! Спасибо! — слегка поклонился он гостю.
И опять приутих. Гости пили, ели, хохотали. Неожиданно приехал помощник исправника, ему предложили откушать, он не отказался. Разговор приутих, гости стали собираться домой. Антон Павлович подозвал отца, шепнул ему что-то. Старик сказал: «Ага!» — и побежал на кухню.