Леонид Борисов – Родители, наставники, поэты (страница 8)
И долго, очень долго ожидал я ответа относительно моих стихов. Однажды позвонил в редакцию по телефону, но — нужного человека на месте не оказалось. Так и махнул я рукой на стихи мои.
Кстати сказать, эти же стихи впоследствии очень хвалили мастера поэтического слова.
Книжные богатства Василия Ивановича Козлова
«Серенькой мышке и в горохе, как в дремучем лесу», — говорила моя бабушка. Произнося эту сентенцию, она почти всегда, сняв очки, подолгу смотрела на меня. Будучи серой мышкой, я и думать не думал, что я действительно персонаж этой сентенции, но и много лет спустя все чаще и чаще оказывался я в горохе (еще хорошо, ежели в то время, когда ом цвел!), воображая, что вокруг меня глухомань и «там чудеса, там леший бродит...»
Полным тайн и чего-то невиданного ранее был для меня чулан в доме Василия Ивановича Козлова, одного из верных слуг весьма либерального псковского помещика Брянчанинова. Однажды разрешил мне Василий Иванович войти в этот чулан (впрочем, здесь и поселиться можно было: крохотное окно, кровать, есть место для стола) — пахло медом и уже родным мне запахом, щемящим сердце, окрыляющим воображение, — запахом книг. Одна так пахнуть не в состоянии, тем более издалека.
На полках до невысокого потолка увидел я книги в переплетах и без переплета, книги на полу, в связках и, как он сам сказал, «в растрепе». Он разрешил мне побыть с полчаса, порыться, посмотреть, только на место аккуратно ставить...
— Дверь нс закрывай, пусть свежий воздух идет сюда, книга это любит...
И ушел, а я остался в чулане сокровищ, немедленно засучил рукава, встал на табурет и рывком вытянул первую пачку книг. Это были «Громобой», «Гуак, или Непреоборимая верность», «Битва русских с кабардинцами, или Прекрасная магометанка, умирающая на гробе своего мужа», «Колдун за Днепром» — книжки небольшого формата с ярко раскрашенными обложками. Руки мои дрожали, я кое-как сунул эти книжки на место, вынул новую пачку — в ней оказались песенники, каждый имел название: «Чудный месяц плывет над рекою», «Разлука», «Последний нонешний денечек», «Умер бедняга в больнице военной», «Что ты, барин, щуришь глазки»... Еще и еще песенники, еще и еще «издания для народа» (так и было сказано на титуле) Ивана Дмитриевича Сытина ценою пятачок каждая книжка.
«Тут должны быть Пинкертоны и Пики Картеры»,— подумал я, но сыщиков по оказалось. Целую полку занимали тоненькие, страниц по двадцать—двадцать шесть книжечки — описания различных монастырей, пещер, где скрывались схимники, жизнеописания святых, апостолов, князей, царей — в тот день я был невнимателен к этим книжкам. Я пренебрежительно (молодость, неопытность, отсутствие руководителя) отнесся и к песенникам, которых было не менее полусотни.
— Смотришь? — глухо донеслось до меня откуда-то очень издалека. Я вздрогнул. Подле меня стоял Василий Иванович — я и не заметил, как он вошел в чулан. — Что же тебе понравилось больше всего?
Я смекнул: что мне больше всего поправилось, то и будет предложено взять, хотя бы в одном экземпляре. Я ответил, что, конечно, мне больше всего поправились вот эти с цветными обложками, все эти сказки, хотя все они уже знакомы мне по другим изданиям: видел, в руках держал, читал... И еще поправились романы — приложения к журналу «Родина» — эти книжки я еще не читал, но — какие названия! «Королева баррикад», «У подножия тропа», «Царь-плотник»...
— Откуда у вас все это богатство? — спросил я.
— Покупал на ярмарках, выписывал, — ответил Василий Иванович. — Ты когда-нибудь на чердаке у меня был?
Что случилось с Василием Ивановичем — человеком скупым, анекдотически экономным, не очень-то впускавшим в свои чуланы и на чердаки? Наверное, ему мой отец понадобился, — делал я догадки, — заигрывает со мною, чтобы я задобрил отца в его пользу...
Так оно и оказалось, но — это в-десятых, в-сотых, а вот чердак... Это не чердак, а сновидение, и, конечно же, те книги, что были в сундуке, в большой корзине и в связках на полу, Василий Иванович не покупал, не выписывал. Это были дареные Брянчаниновым книги, отходы его библиотеки, дубликаты, возможно...
«Аполлон», «Старые годы», «Золотое Руно», «Столица и усадьба», «Весы», что-то еще и еще что-то. Я ушел от Василия Ивановича часа через три-четыре, обманувшись в своих ожиданиях: ни одной книжки не унес я с собою. Ничего не подарил он мне. Может быть, забыл, а вернее всего, и нс думал о подарке.
В 1934 году, четверть века спустя, гостил я у Василия Ивановича в обнищавшем, искаженном Михайловом Погосте.
Я напомнил Василию Ивановичу о его былых книжных богатствах.
— Кое-что и теперь еще есть... — с загадочным полувздохом отозвался он и повел меня на чердак нового своего дома, построенного недавно, где я еще никогда не бывал.
Пахло старыми книгами, запахом самым стойким для книголюба — для его носа, точнее сказать. Василий Иванович указал на невысокий, мне знакомый сундук.
— Поройтесь, может быть, что-нибудь и отыщете.
Отыскал я первое издание «Тарантаса» Сологуба, первое издание «Мертвых душ», «Ниву» в переплете за 1899 и 1900 годы — самые неинтересные годы; несколько песенников, журнал «Аргус» за 1913 год — полный комплект, изрядно осмотренный мышами. Чьи-то ученические тетради по арифметике, физике, геометрии.
— Сологуба дарю вам, — сказал Василий Иванович. — «Мертвые души», если желаете, могу продать, все остальное пусть полежит — в зимние вечера будет чем заняться...
Началась война. В доме Василия Ивановича три года жили фашисты, они хозяйничали, как хотели. Через несколько месяцев после окончания войны Василий Иванович скоропостижно скончался.
Памятная библиотека на Петербургской стороне
Следует и даже необходимо помянуть добрым словом маленькие библиотеки на Малом проспекте, на Ружейной улице... — две-три комнаты, десять-двенадцать стеллажей: в предреволюционные годы чего-либо более значительного не видел я ни у Семенникова на Большом проспекте, ни в так называемых «именных» библиотеках — имени Пушкина, Некрасова, Гоголя, в библиотеке попечительства о народной трезвости в Народном Доме.
В библиотеке Семенникова был недешевый абонемент новых, только что вышедших книг. Читателями были студенты, курсистки, педагоги. Учащиеся брали книги в библиотеках именных, где требовался один рубль в качестве залога и пятачок в месяц за чтение одной книги. Больше трех не выдавали. В этом была некая, сегодня уже непонятная мне, экономическая мудрость,
А что нужно было школьнику не моложе двенадцати и не старше шестнадцати лет? Классики, главным образом, русские и иностранные. Не те, что знакомы по хрестоматии, а, например, Федор Достоевский, .Пев Толстой, Антон Чехов. «Петербургские трущобы» Крестовского, непутевые рассказы Лейкина — к чести .моего поколения должен сказать, что, прочитав одну его книгу, больше уже по хотели, а ежели читали вторую, то ради пробы — вдруг она окажется лучше первой!
Нет, не оказывалась... Из иностранцев читали Мопассана, Флобера, Додэ, Бальзака; о Стендале узнали только в советское время... Ах, как читали Дюма, Стивенсона, Жюля Верна, Эдгара По — этих великолепных окрылителей воображения, родных и драгоценных с первого же раза. Мы не лицемерили, откровенно говорили, что, по нашему мнению, Дюма очень большой, высокоталантливый писатель, а Стивенсон нисколько не ниже (даже много выше) иного почитаемого везде и всюду классика.
С девятьсот восьмого но тринадцатый год я еженедельно приходил в библиотеку Народного Дома, одну книгу приносил, другую уносил. Чтением моим отчасти руководила заведующая библиотекой Валентина Георгиевна Трофимова. Если я задерживался на Бальзаке или Золя, горбатая, большеголовая заведующая (всегда в темпом платье, с высокой прической) говорила мне:
— Вы, Борисов, уже третий месяц читаете Бальзака. Так нельзя. В голове образуется каша из прочитанного, тем более, что содержание всех французских романов более или менее однообразно, почти даже одинаково, об одном и том же... Подрастете — это вы хорошо поймете и меня по раз и не два вспомните. Разница, как увидите сами, в количестве действующих лиц, ну и, конечно, в силе таланта: один француз — Поль де Кок, другой значительно больше — Гюго пли Бальзак. Сейчас возьмите Райдера Хаггарда. А потом снова берите своего Бальзака...
— А Бальзак, по-нашему, большой писатель? — спрашивал я.
— Может быть, даже и великий, только я так не думаю, не чувствую, голубчик Борисов. Великих писателей не так уж много — талантливых больше, их очень часто принимают за гениев.
— Ну, а все-таки, кто из французских писателей великий — по-вашему?
— Во Франции великих нет. Великие только в России и в Англии. Пушкин, Лермонтов, Гоголь, Лев Толстой, Достоевский, Некрасов. Все это бесспорно великие, а почему, ужо поймете. В Англии Шекспир, Диккенс, Байрон...
— Во Франции Виктор Гюго, — предъявил я свое мнение, хотя оно моим нс было: где-то такое слыхал, читал об этом, а, любя Гюго, охотно согласился.
— Гюго — узко национальный писатель, следовательно, не великий, — возразила Валентина Георгиевна.
— Что такое узко национальный? — спросил я, совершенно не понимая этих слов, хотя в отдельности каждое было мне понятно.
Валентина Георгиевна объяснила, кто такой, по ее мнению, Виктор Гюго. Много позже я и сам стал так думать, хотя от критики ничего похожего не слыхал.