Леонид Борисов – Родители, наставники, поэты (страница 6)

— Сколько же стоит эта книжка? — уже заинтригованный, спрашиваю я.

— Шестьдесят копеек, это очень недорого в паше время книжной дороговизны, — вздыхая, говорит приказ-

чик и, получал за книгу, отсчитывает мне сдачу с рубля медяками — так обычно поступали но .всех магазинах с «молодыми людьми».

Большой книжный склад в доме № 6, рядом с «Учителем», подростки не посещали, хотя почти ежедневно обновлялась витрина и было кое-что для нашего .возраста. Мою особу здесь приметили и сделали такой опыт: как в писчебумажном магазине еще незнакомому покупателю вкладывали в тетради переводные картинки пли штампованных цветных ангелочков, так и в магазине этом, что рядом с «Учителем», мне был преподнесен подарок неведомо по какому поводу: я получил басни Крылова в издании Павленкова; впрочем, подтекст подарка хорошо запомнил.

— Почаще, приходи, дружок, к нам! И дай список книг, которыми интересуешься.

Магазин не угодил мне подарком: басни Крылова у меня уже были в издании гораздо лучшем, с массой цветных иллюстраций. Но я заглядывал в дом № 6, тайно ожидая второго подношения. Один раз что-то купил, с меня получили, сколько надо было. Никто и внимания на меня нс обратил.

Старики-книголюбы, сверстники мои! Призываю вас припомнить человека в крылатке, в пенсне на «чеховском шнурке», в шляпе с широкими полями. Пухлый портфель прижимает к своему боку этот человек, лицом поразительно похожий на Добролюбова. Вот только волосы у него седые, .воротник крылатки щедро усеян перхотью.

Кто помнит этого человека? Звали его Петром Владимировичем, фамилия Попов. Припоминаете? Он по нюху, что ли, на улице даже узнавал книжника, любителя, матерого волка, начинающего, профессионала и просто читателя.

Он останавливал такого человека и тоном сладострастника спрашивал:

— Вы любите книгу, да? Не говорите «нет», ради бога, не говорите! Позвольте мне быть у вас, когда вам будет желательно...

— Благодарю вас, но мне...

— Не говорите этого, не надо! Я задержу вас всего на минутку, на две. Позвольте ваш адрес, господин...

И кончиком карандаша нацеливается на чистый листок в своей записной книжке. Тот, кто задержан, стоит и молчит. Молчит, по не уходит. Петр Владимирович берет его под руку, делает несколько шагов по тротуару.

— Есть альманахи прошлого столетия, первое издание. «Цыган» Пушкина, собрание песенников... Так, так... Гребецкая, семнадцать, квартира... так... так... Когда разрешите заглянуть? II что именно предложите мне? А всем интересуюсь! Решительно всем, от подлинного письма Вольтера до Ната Пинкертона!

Конфузливо улыбается и продолжает:

— Что поделаешь, я холодный книжник, как есть холодные сапожники, то есть такие, которые работают на улице, на холоду. Итак, послезавтра от шести до восьми. Будьте здоровы, господин!..

Говорил мне Николай Осипович Лернер, что он с этим «холодным книжником» хорошо в свое время поладил, преотлично друг другу помогали в книгообмене и в приобретении.

И я хорошо знал господина Попова: меня познакомил с ним студент Архангельский, Василий Никанорыч, жилец в нашей квартире. Мой отец бесплатно чинил и утюжил одежду Попова, что же касается меня, то я и книжной грамоте подучился и крохотную свою библиотеку довел до двухсот книг.

Петр Владимирович посещал писателей Агнивцева. Чирикова, Блока, когда Александр Александрович жил по Лахтинской улице, Алексея Павловича Чапыгина, снимавшего комнату в одном из домов на Гребецкой улице, — Петр Владимирович обслуживая интеллигенцию Петербургской стороны. Одному добудет книгу, другому поможет книги продать, к третьему ходит в гости, пьет чай и беседует о том о сем... Сам он жил на Черной речке по соседству с дачей писателя Ясинского. Зарабатывая в месяц рублей сорок — сорок пять, Петр Владимирович был сыт, более пли менее прилично одет. Это был честный, порядочный человек, влюбленный в книгу, обожавший тех, кто книгу собирал, расходуя на свою страсть последние скудные средства свои — скудные потому, что, будь они пышные, он, книголюб, занялся чем-нибудь другим.

Богатство и книга почти всегда во вражде.

Книга — возлюбленная бедняка.

Об Александровском рынке и Анне Анемподистовне Михайловой

О себе я так скажу: я книголюб истинный, по силе страстной любви к книге ничем и ни в чем не уступлю прославленным книжникам, — может быть, моя страсть значительно шире глаза округляла на драгоценность в переплете из какой угодно кожи, но я по воспитанию, по социальному происхождению и малому образованию моему не имею данных на то, чтобы назвать себя книголюбом — профессионалом, знатоком и докой.

В голубиной стае я воробей.

Мой голос слаб, но все же я запевала.

Не помню, как звали продавцов книг в Александровском рынке — туда ходил я с полтинником в кармане, намереваясь приобрести что-нибудь пригодное для ума и сердца дилетанта. До сих пор, спустя более полувека, памятно мне оскорбительное мое ощущение, когда я, смотря на себя в большом зеркале в лавочке букиниста, встречался со взглядом хозяина — взор во взор, и хозяйский холодный взгляд спрашивал:

— Утащил? Украл? Ройся, ройся, а я все вижу!..

Угол падения равен углу отражения: имею в виду плоское зеркало. Этот физический закон я проходил в четвертом классе. Книг я не воровал пи у кого никогда. Ио в то, ныне отдаленное время мне хотелось, вопреки физическому закону отражения в плоском зеркале, украсть что-нибудь хотя бы на гривенник... Уж очень оскорбителен был взор хозяина. Пропадало всякое желание продолжать сладострастную охоту за книгами.

За какими?

Я искал Шмелева, Дюма, альманахи, песенники, подбирал Блока, Чехова, Некрасова. Одному моему школьному товарищу отчаянно повезло: он собрал у букинистов Александровского рынка всего Чехова в издании Суворина, несколько книжек Пушкина в нервом издании, почти всего Гоголя пятидесятых годов. И все это за анекдотическую цену: что-то не больше пятнадцати рублей. Или товарищ мой врет пли букинист не понимал в книге ни уха пи рыла, как говорили в народе. Наверно — ни то ни другое, просто такое время было, оно продолжалось недолго, оно не вернется никогда.

Запах старой книги... О нем я опять хочу говорить. С ним ничто не сравнится. Я могу силой воображения вызвать этот запах и надолго задержать его. Он кружит голову, зовет на новые книжные разведки, по — куда идти, где искать?..

Анна Анемподистовна Михайлова, бывшая жиличка в квартире моих родителей, рябая злая женщина лет сорока пяти, пришла однажды к нам в гости. Отец спросил, что она сейчас делает, на какие средства живет.

— Александровский рынок кормит, — ответила она, прикладываясь то к рюмке с наливкой, то к стакану с пивом. — Слава те господи, живу, питаюсь исправно и в аккуратности. Досыта не наедаюсь, но гусей жареных испробовать могу всегда и в гости к себе позову, хоть завтра, милости прошу!

Отец из деликатности не спрашивал, за что именно кормит ее Александровский рынок, за какие услуги. Моя мать невзначай, по женско-хозяйской логике, спросила, много ли Анна Анемподистовна зарабатывает?

— От меня зависит, от меня, да от дома, куда господь направит, — ответила гостья. — Бывает, и сто рублей вытяну, а случается, больше тридцати не сосчитаю, да и то великое судьбе спасибо!

Длительная пауза. Гостья пьет и закусывает. Догадываясь, что родителям моим хочется знать о подробностях ее житья-бытья, опа, наконец, угостившись, прихлебывая кофеек из вместительной чашки с надписью «Пей и еще проси!», неторопливо начинает повествовать:

— Езжу, дорогие мои, и невдалеке и далеко. Интересуюсь, само собой, домами с чердаками и мезонинами, куда лишний скарб сваливают. Само собой, бельевые корзины притягивают меня — тянут, чемоданы вместительные, саквояжи, с двумя замками которые... И ежели хозяевам — и ему и ей — вместе под сто шестьдесят, — самое разлюбезное дело: все читали, отчитали, позабыли, перечитывать недосуг, живут по привычке, потому, что кто-то их на землю пустил, а помирать не больно-то охота, и даже не помнят, что у них на чердаках и в закутах. Ну, тут являюсь я и говорю: «Не имеется ли у вас книг и журналов старинного, не нашего времени? «Нива», «Родина», «Живописное обозрение», романы, приложения, выпуски?.. Иногда попадаешь на жилу, иногда больше как рублей на десять не укупишь.

Родители мои все еще не догадываются, в чем тут дело.

— Разное жалованье, выходит, получаете, — говорит отец. — От местности...

— Местность, конечно, ролю играет, но больше собственная смекалка, а от хозяина проценты, — тихим голосом, доверительно сообщает гостья. — Кое-что для себя самой приобретаю — поди, проверь меня! Отдаю не тому, кто послал, а другому: этот завсегда больше даст. Букинисты-рыночники — публика жилистая, прижимистая, к ним большая знать ходит — генералы, статские советники, сенаторы с баками, купцы — из тех, которые хорошо русский язык знают...

— Мой Леонид на книгах помешался, — указывая на меня, говорит отец. — Не иначе, по вашим стонам пойдет, Анна Анемнодистовна!

— Что ж, мое дело доходное, чистое, Илья Васильевич, — умиленно возглашает гостья, закуривая дешевую папиросу. — Конечно, знать надо книгу, начитанность надо иметь, вот пущай ваш Леонид вникает! А я помогу. Начитанность — она образованию подстановка, я так понимаю по опыту жизни, дорогой Илья Васильевич!