Леонид Борисов – Родители, наставники, поэты (страница 4)

Вот сколько лишнего наговорил я!

Отец крестный мой раскатисто рассмеялся, а затем преподал мне серьезный урок на всю жизнь.

— Видишь ли, мой милый, — рассудительно, густым своим баритоном, то опуская его, то поднимая, одновременно округляя глаза и делая строгим лицо, говорил мне щедрый Шарлемань, — многие люди не считают себя ворами, когда они не вернут книгу, взятую у знакомых. Вот, ты, к примеру, возьмешь у меня почитать сказки Афанасьева и не вернешь их. Ты отлично понимаешь, что эта книга не твоя, что ее нужно вернуть, отдать, по тебе не хочется делать этого, книга тебе нравится, и...

— А если я верпу, только очень нескоро, это что будет? — спросил я, и отец крестный ответил, что это не будет воровством в том только случае, если я извинюсь задолго до отдачи и тогда, когда буду книгу возвращать.

— А если совсем не верну — буду вором?

— Самым нехорошим, самым противным, самым гнусным вором, — заметно волнуясь и даже гневно поводя глазами, проговорил крестный отец. Мне стало понятно, что кто-то из его знакомых взял у него книги и не вернул.

— Возьми кусок хлеба, мяса, укради одежду, возьми мои деньги, — продолжал он, — я пойму тебя и твою нужду, я даже прибавлю еще от себя к тому, что ты у меня похитил, но украсть книгу... — это самое страшное воровство, мой милый!

И тут он заговорил со мною, как со взрослым, он дал волю гневу, страсти, раздражению, он ударил кулаком по столу, сказал что-то не по-русски, а затем положил ладонь свою на мою голову и уже мягче, нежнее проговорил:

— Никогда не воруй книги, никогда! Украсть деньги — ударить человека по спине, но украсть книгу — это значит украсть у человека веру в тебя, доверие к тебе. Ты украл у меня книгу и тем самым плюнул мне в лицо.

В кабинет вошел его двоюродный брат Андрей Андреевич Оль, молодой архитектор, — по его словам, «изобретатель дома» для писателя Леонида Николаевича Андреева (на сестре его Оль был женат первым браком).

Этого Андрея Андреевича запросто в глаза и за глаза называли Дрюней. Дядей Дрюней называл его и я. Быль ему тогда лет двадцать, может быть, чуть-чуть больше

— По какому поводу книги разбросаны? — спросил он ни к кому собственно не обращаясь. — А ты тут что поделываешь, Луканька? — это он ко мне.

Начался разговор на французском. Я тем временем рассматривал отобранные книги, не окончательно уверенный в том, что домой к себе унесу двадцать две, — а что, ежели даже по двадцать?

— Вот что, Луканька, — забасил Оль, подходя ко мне, — скажи маме, что мы забираем тебя в это воскресенье на весь день.

— В цирк? В театр? Гулять? — начал я отгадывать. — В зоологический музой? На лодке?

— В Поповку поедем, Луканька, — ответил Оль. — И ты, значит, являешься ровно... ну, скажем, ровно в десять утра. Можешь? Не проспишь?

— Рано, Дрюнечка,— поморщился Иосиф Адольфович. — В полдень в самый раз. Возьмем с собою Евгения Евгеньевича.

Евгений Евгеньевич Лансере приходился близким родственником Шарлеманя и Оль. В конце концов, уговорились на одиннадцати, поезд отходит в двенадцать с какими-то минутами, в Поповке будем в начале второго.

— Великолепно! — воскликнул Иосиф Адольфович. — Забирай свои двадцать две книжки и предупреди маму относительно воскресенья.

— А что будем делать там, в Поповке? — полюбопытствовал я.

— Составлять каталог пашой библиотеки. Ты будешь нам помогать. Вот, возьми на извозчика, пешком книги ты не донесешь.

Я донес книги, взвалив их в мешке за спину. Тридцать копеек, полученные на извозчика, это ого-го какие деньги! Это книга. Две. О том, что это много мороженого, я не думал: я уже был отравлен книгой —самой целительной, способствующей долголетию человека отравой. Книга мне снилась, я любил ласкать ее, проводя пальцами по корешку, по обрезу, ладонью по крышке, рассматривая ее со всех сторон...

...Пригород Поповка сегодня не существует, его начисто уничтожили фашисты. Богатейшую библиотеку Шарлеманей (тридцать тысяч томов, тысяч пять принадлежали Оль) дарили—да, дарили моим родителям Шарлемани-младшие в 1918 году, тревожась за судьбу книг, опасаясь, что их разграбят, сожгут, в лучшем случае конфискуют, а вот у «пролетариев» Борисовых, как о том думали наивные, добрые, благородные Шарлемани (да будет им земля пухом!) не тронут.

Родители мои отказались от подарка. Я ревмя ревел. Вскоре один из братьев Шарлеманей был убит на фронте, старший уехал в Грузию и там жил и работал до самой своей смерти в 1959 году.

Библиотека, будучи бесхозной, таяла, таяла, в годы нэпа в двухэтажном доме в Поповке жили какие-то люди, им уже принадлежали не только книги. В начале тридцатых годов мне встречались книги с золотым тиснением на корешке (внизу) — А. И. Ш. — Адольф Иосифович Шарлемань, муж моей крестной матери, академик живописи, профессор Академии художеств в прошлом столетии.

До воскресенья я жил как во сие — ослепительно-звонком, неправдоподобном, даже жутко-волшебном: вот-вот кончится это счастье, скажут мне, что в следующее воскресенье я должен оставаться дома, нечего делать мне в Поповке. Такое состояние было страшнее рассказов про покойников, чертой и леших; такое состояние чем-то похоже было на зубную боль, когда не хотелось ни пить, ни есть, ни читать, ни писать... Сманили люди, а сами и думать забыли обо мне, — так размышлял я долгую беспокойную ночь с субботы на воскресенье.

Дом в Поповке был двухэтажный, рубленый, массивный, строили его талантливые фантазеры, и от их фантазии просторно было моему воображению, когда я, раскрыв широкие, как ворота, дверцы книжных шкафов, находил возле иного ряда книг приколотые кнопками записки такого содержания:

Для души. Скука, но научно. Читать в дождь и слякоть. Хорошие повести про любовь и ее ночные утехи. Беречь Лизаньку и Машу — тут бабьи и мужиковые шалости. Вольтеровы бредни. Тоска и пошлый вздор. Беллетристика для чтения. Можно давать на вынос из дому. Лев Толстой, великий гений художества и слабосильный в смысле философии жизни. Здесь до самого низа чтение для детей.

Тридцать два шкафа, во многих книги в два ряда. Десять открытых .полок до потолка, а высота стен три метра сорок сантиметров. Я забывал об еде. Шарлемань, Оль и Лансере бренчали ножами и вилками в столовой, а я, как загипнотизированный, все время с часу дня до семи вечера провел в компании вернейших друзей.

Я не захотел обедать со всеми — на это, полагал я, уйдет много времени; лучше будет, если оду мне принесут сюда, в библиотеку. И первое, и второе, и сладкое мне приносила горничная Фима.

— Покушай, Ленечка, а то ты похудел, как я и не знаю кто! Зачитаешься, смотри, с ума сойдешь! Или облысеешь раньше времени...

Книги сохранили мне здоровье, они сделали меня сильнее того, каким я был и каким наверное стал бы, они превратили жизнь мою в чередование драгоценных подробностей простейших вещей — эти подробности самую что ни есть примелькавшуюся ежедневность обрядили в ризы, шелка и пурпур.

Когда составление каталога было на сегодня закончено, Шарлемапь и Оль подарили мне «за работу» сказки Андерсена в четырех томах, — впрочем, не одни лишь сказки — там даже и письма его. Я поблагодарил за подарок, ожидая добавки. Она последовала дня три спустя в виде романов Майн-Рида и Фенимора Купера.

Интерес к индейцам в дни моего отрочества уже не был столь острым, как в конце века, когда мальчишки, начитавшись романов об индейцах, убегали в Америку, — точнее, пытались убежать, но всех их ловили или на ближайшей от дома железнодорожной станции или в пути, в .вагоне поезда.

Книжные магазины на Петербургской стороне

В доме на углу Большого проспекта и Гребецкой (ныне Пионерской) был книжный магазин Вразова. До революции на Гребецкой (откуда был вход в магазин) он торговал главным образом учебниками; школьники боялись его, п вот почему.

— Сколько стоит подержанный учебник Киселева? — спросил я Вразова в 1910 году.

Вразов — крупный дядя лет сорока двух, с иконописной бородой церковного старосты, со взглядом пронизывающим, достает с полки учебник и говорит:

— Давай, мальчик, тридцать копеек.

— Дорого, — сказал я. — У меня нет таких денег.

— Какие же у тебя есть деньги, мальчик?

— Двадцать пять копеек.

— Бери, — протягивает Вразов мне книгу, по в руки мне еще нс дает, ожидая денег. Я кладу в подставленную ладонь два пятиалтынных. Учебник в моей руке, пятиалтынные со звоном падают в ящик прилавка. Я жду сдачу.

— Что стоишь, мальчик?

— Мне пять копеек сдачи, ведь я же вам дал два пятиалтынных.

— А ты говорил, что у тебя нет таких денег, мальчик. Учебник стоит тридцать копеек, ты мне уплатил столько, сколько надо. Иди спокойненько домой обедать...

Вразов — продавец честнейший и достойный самого высокого отзыва о себе — с мальчишками-покупателями поступал всегда так, как я показал на примере со мною. Рисунок покупки держаных учебников совпадал в частности с тем, который читателю уже известен.

— Ты принес мне физику Краевича, хрестоматию Вахтеровых, немецкий Глезера и Петцольда... — перечислял Вразов учебники, которые принес ученик реального училища Копылова, что тут же, неподалеку на Большом. — Немецкий потрепан основательно, сам видишь — чертиков у тебя нарисован целый хоровод. За учебник гривенник. За каждого чертика грош, копейка пара. А это что? Беллярминов? Не нужно. У меня этого господина историка полсотни вон на той полке, сейчас другой учебник пошел. Все? Сколько хочешь?