Леонид Борисов – Родители, наставники, поэты (страница 28)
— Сколько хотите? — жадно схватил альбом Шилов.
— Сто рублей.
— Двадцать, — нерешительно молвил Шилов.
Мой приятель ушел с альбомом, а назавтра пришел с ним я. Шилов предлагал семьдесят пять, я прошу сто пятьдесят. Помирились на ста двадцати пяти. Вскоре альбом «ушел» за двести рублей...
Осенью пятьдесят девятого года в издательстве «Искусство» вышла несолидная (в рукописи опа была втрое больше) книжка Шилова — «Записки старого книжника». Вскоре он умер. В одном, выражаясь языком артиллериста, квадрате поражения ушли из жизни почти разом, одни за другим после Шилова, Десяицкий, Смирнов-Сокольский, Андрей Николаевич Лесков — сын писателя, знаток редкой книги: в своих воспоминаниях он явил нам, читателям, несомненный и немалый талант повествователя... Я познакомился с ним незадолго до его смерти. Мы сидели в белой гостиной Дома писателя, я благоговейно говорил с ним —сыном бессмертного сочинителя, Написавшим великолепную книгу о своем отце. Я, что называется, тужился, отыскивая в недрах моего вдруг застывшего воображения какой-нибудь вопрос. Не какой-нибудь, а что-нибудь такое, что утолит мое любопытство и не уронит в глазах взыскательного человека.
И я нашел, о чем спросить: этакого со мною никогда не бывало...
— Андреи Николаевич, — чуть дрожащим голосом начал я, — нет ли у вас ненужного вам автографа вашего отца? Не так я выразился, простите, — вам, конечно, любой его автограф дорог, по я прошу подарить мне такой, расстаться с которым...
Андрей Николаевич пришел мне на помощь.
— Отыщу что-нибудь...
— Хоть бы страничку! Кусочек! Какую-нибудь запись, адрес...
Мне было обещано больше: рукопись рассказа!.. Прошел месяц, я вздумал позвонить по телефону Андрею Николаевичу, мне сказали, что он тяжело болен.
Дней через десять он умер.
Друзьям моим — любителям книги, много сделавшим для меня вчера и сегодня, — леем тем, кто с любовью и охотой благоустраивает мой быт и уют в нем — я посвящаю последнюю главу,моего повествования.
Галерея книголюбов
Все акварели и рисунки карандашом на стенах моего кабинета окантованы Василием Андреевичем Меньшиковым — и акварель, и графика, и гравюры, и фотоснимки. Не менее трехсот книг переплел Василий Андреевич в ситец, шелк, бумагу.
Василий Андреевич — отличный рисовальщик, у многих знакомых моих — книжный знак его работы. Он коллекционер: «фантики» — конфетные бумажки дореволюционного времени (тысячи две, но меньше), сигарные бумажные манжетки. Книжных знаков у пего великое множество, кроме того, не менее двухсот гальванических отпечатков камей. Рисунки — графика и автографы — Бориса Михайловича Кустодиева.
Василий Андреевич в переписке с десятками людей, интересующихся коллекционным делом и книжным знаком. Несколько лет назад он проделал, без преувеличения говоря, подвижническую работу: собрал в одно большое зало двести двадцать человек — бывших учеников учительской школы, что когда-то находилась на Петровском острове в городке Сан-Галли: Василий Андреевич учился в этой школе.
Он — самородок, его бы на хорошо удобренную почву, в ему полагающиеся условия (так нс вышло), ему бы атмосферу по его уму-разуму — вышел из пего тот человек, который, как перст указующий, себе подобных организовал бы, им создал бы условия и атмосферу.
У него богатое собрание дореволюционных журналов, редких книг по искусству и библиографии, его жилье — это музей, куда я вхожу всегда благоговейно и с бьющимся радостно сердцем.
Его жилье — квадратная комната в шестнадцать метров, в ней стоит обязательно-непременная мебель: две кровати — его и жены, стол, диван, кресло, стул, — все остальное «пространство» занято экспонатами для души и сердца. В комнате можно повернуться только не сходя с того места, на котором стоишь. Трое пришли в гости — и сидите, не двигаясь. Ежели хотите что посмотреть — скажите, хозяин чуть ли не по воздуху доставит вам требуемое. Василию Андреевичу нужен самый крохотный простор — хотя бы еще одну комнату, пусть метров восемь, хотя бы...
Но — кому нужно, у того и нет.
Жаждущий да пребывает в жажде.
Здоровья и долгой жизни, друг мой добрый Василий Андреевич!
Крепко верю: мы еще дождемся Дня, когда справим твое новоселье!
Человек, о котором поведу сейчас речь, так же, как и Меньшиков, золотые руки — иначе не назовешь Евгения Павловича Брандиса: он образованный, трудолюбивый, пытливый литературовед, талантливый повествователь-беллетрист, зоркий и принципиальный критик. Ему свойственно умение организовать нечто пребывающее в полухаосе, он в состоянии прочесть лекцию о своих любимых писателях и прочесть ее так, что слушающий завтра же пойдет в библиотеку и возьмет рекомендованное, рассказанное не одному ему лектором.
Десять лет назад Евгений Павлович весьма ощутимо помог мне: ему дали на рецензию рукопись моего романа о Жюле Верне — недели три спустя я получил эту рецензию за подписью «Е. Брандис». На двадцати четырех страницах рецензент не употребил ни одного отрицательного по моему адресу эпитета, пи словечка не сказал ни ЗА, ни ПРОТИВ — он всего лишь привел в некую систему все промахи мои, ляпсусы, органические и неорганические ошибки, вранье истовое и такое, что еще возможно и простительно допустить... Следовало сделать выводы, и я их сделал: исправил все ошибки, немало наделав новых (для второго издания надо же было что-то оставить).
Вот эта доброжелательная прямота сдружила меня с Брандисом. Двумя годами позже он раздобыл редкую английскую книгу о жизни Стивенсона (я работал над романом об этом писателе), а немного времени спустя писал обо мне в «Звезде» и преподносил мою особу читателям во вступительной статье к моей новой книге.
И не одна, а четыре вступительные статьи подписаны «Е. Брандис», и каждый раз виртуозно по-другому, на что требуется не только умение и артистизм, по еще и некое, дай бог каждому (имею в виду отношение лично ко мне) чувство к «опекаемому статьей»...
Евгений Павлович книголюб. Его недавнее увлечение — фантастика, научная главным образом. Для него, как и для меня, табельный день тот, когда в лавку писателей приходит из Москвы контейнер, когда в нашу книжную лавку идешь, как хозяюшка на базар за мясом (а может быть, и свежую рыбку добудешь)...
— Что нового в нашей лавке? — спрашивает меня по телефону Евгений Павлович.
И то, что ново и интересно для меня, — ново и интересно и для него.
Константин Иванович Коничев — человек уникальный не только в масштабе Союза писателей, не только в сфере книжной. Он из тех самородков наших (земля оскудевает и в тайниках ее скоро уже не отыщешь подобного самоцвета), которых ближние и дальние не замечают, — впрочем, они всего лишь делают вид, что не замечают самобыт-пых исконно-русскпх людей — душой и сердцем русских, но — обстоятельства заставляют потом их заметить и запомнить и даже часто вспоминать среди ветоши человеческой.
В ранней молодости Коничев спас тонущую девушку у себя на родине, на Севере. Спустя много лет она, уже женщина и мать, говорила своему сыну, указывая на Константина Ивановича: «Вот этот человек спас меня, и если бы не он, то и тебя, сынок, на свете не было бы...»
Коничев сохранил чувство русского слова, бытовавшего и еще кое-где живущего, на Севере главным образом. Он, возможно, единственный знаток побасенок, .прибауток, острых словечек мужицкого северного обихода, — он и в обычной своей речи употребляет слова-алмазы, сумев уберечь свой язык от переговорных значков и тупоумной, даже одобренной «специалистами» в газетах, языковой пошлости, вроде «летайте самолетами»...
Константин Иванович любит книгу особой привязанностью. Очень не каждую и не всякую — в этой любви своей оп человек трудный, раздражающий, как говорили в недавнюю старину, мало начитанный, но много зато наслышанный. Все, что касается царя Петра и его великих деяний, оп знает назубок. А. Н. Толстой, к сожалению, не обращался к Коничеву за помощью и справками, а Коничев не догадался без зова прийти как-нибудь к автору «Петра» и сказать:
— Спрашивай, не лазай за книгами в архивы и хранилища, — я-то на что?!
Сейчас Константин Иванович пишет (а, возможно, уже и написал) после романа о книгоиздателе-просветителе русском — Сытине, большую повесть о Петре на Севере.
Этот труд наверное удастся ему много ярче всех предыдущих его зачинов о великих россиянах и россиянами приглашенных из-за границы. Рано или поздно, он должен написать историю своей родной Вологодчины. К этой теме он постепенно, не торопясь, подходит: Петр на Севере — своеобразный пролог к будущей книге.
На Гулярпой улице, на шестом этаже огромного дома живет пианист Лесман Моисей Семенович. Подниматься нужно по лестнице имени Достоевского, а ежели выразиться точнее — Раскольникова, того самого, которого создал Федор Михайлович и точно ио такой же вот лестнице пустил однажды в квартиру старухи-процентщицы.
К Лесмаиу приходить, заходить и просто на минутку заглядывать — дело лакомое. Он гостеприимен, как все книголюбы; любить книгу не значит ли питать чувство привязанности и уважения к человеку? К лучшему из них! Хотя книга и человек не всегда синонимы, и, наверное, Горький не обмолвился, сказав, что всем лучшим в себе он обязан книге...
— Книге — именно книге и только ей!