Леонид Борисов – Родители, наставники, поэты (страница 14)

Остановился на полмипуты, закурил, снова зашагал, вернулся к прерванному:

— Одного опыта в любом деле недостаточно, юнош! Везде и всюду требуется талант! Разве мы не видим опытных дураков: Да на каждом шагу! И порою мне кажется, что количественно они не уменьшаются... Дай бог, чтобы я ошибся...

Выпустил мою руку, слазал за спичками в свой ветхий портфелик, зажег потухшую папиросу, снова взял меня под руку.

— Книга — магнит магнитов. Книга — это Кармен для изысканной, умной души. Не все книги надо приобретать. Домашняя библиотечка — это то же, что и домашняя аптечка, — не все же лекарства в ней! Только те, которые, так сказать, избранные, универсальные, что ли... И — обратимся к книге — только те, которые приглашают вас всегда, приглашение которых исцеляет —вы сияете, гордитесь, даже хвастаете, да, да! Вы бережете такую книгу, переплетаете ее, никому не даете читать, что, впрочем, всегда следует делать, со всякой книгой: зачитают, потеряют, запачкают... Когда у меня просят книгу, я сообщаю адрес ближайшей библиотеки.

Затянулся раз-другой табаком и — голосом печальным, со вздохом неоднократным проговорил:

— Сколько книг потерял я из-за своей глупой, дурацкой щедрости, черт меня побери! Просят книгу — берите! Дурак старый!

— У вас большая библиотека, Александр Рафаилович?

Голосом человека, потерявшего самого близкого, нечто дорогое и уже невозвратимое, Кугель ответил, что у него была особенная библиотека, театральная: мемуары, журналы (он и сам издавал и редактировал «Театр и искусство»), было много афиш. Куда все это девалось? Часто продана, часть расхищена, часть уцелела, но...

— Но жизнь идет под горку... Я стар. Во мне атрофировались приобретательские инстинкты, осталась жажда перелистывания...

И совсем неожиданно:

— Александр Блок продает свою библиотеку. А кому? Разным людям, Глебову преимущественно, тому, который на Большом проспекте, там, у вас на Петроградской стороне. Впрочем, это его дело, кому продавать, но Глебов не тот человек, который должен покупать у такого поэта, как Александр Блок...

Я спросил, что за библиотека у Блока.

— Интимная, душевная библиотека у него, — ответил Бугель и светло улыбнулся. — Библиотека утонченного интеллигента, для чтения, не для работы только. Домашняя аптечка, по — лекарства в ней редкие, не от всякой популярной болезни. Да мы вот на днях побываем у Блока, посмотрите его книги... А вы...

Замялся ненадолго, окинул меня взглядом.

— Хочу преподать вам... Собирайте все, что правится, после сделаете отбор, сейчас вы очень молоды, вы еще только заболеваете книгой, температура страсти пока что не выше тридцати семи и одной десятой... Книга, как вы говорите, спасала вас. Теперь вы пришли ей на помощь. Мы пришли на помощь книге — и вы и я...

Обрадованно заулыбался, когда мы вошли под своды Гостиного двора. Минуты две спустя я отпирал большим, серьезным ключом замок на двери книжного склада.

— Скажите, пожалуйста, куда мы входим, — не верится, друг мой юнош! — произнес Кугель, то поглаживая свою мохнатую, реденькую бородку, то потирая руки, предвкушая истинное наслаждение.

— На складе уже побывали, не мы первые, — ставил я Кугеля на рельсы, хотя и сам трепетал за минуту до свидания с. книгой. — Все уже подобрано, нам осталось снятое молочко...

Склад был богат, обширен. Для .моего нетребовательного глаза сливок было сколько угодно, но Кугель и в самом доле получил снятое молоко: беллетристику военных лет, которая его совсем не интересовала. Он очень обрадовался, когда отыскал два комплекта своего журнала — за все годы издания. Он даже всхлипнул, прижимая к груди какой-то год. кажется. 1913-й...

— Будто дите родное нашел, ей-богу, — бормотал он, расхаживая по густо выстланному газетами и журналами полу склада, спотыкаясь и порою даже падая. — Начало блистательное! Аустерлиц! А где тут стихи? Если увидите Ахматову, Александра Блока, Нарбута, Мандельштама, Белого — зовите меня немедленно! Свистите в два пальца! Что? Самому нужно? А вам зачем?

— В моей домашней аптечке очень мало этого лекарства, Александр Рафаилович, — не без лукавства произнес я, и тотчас спохватился. — Белого и Брюсова я вам отдам — не люблю их.

Себе я откладывал Крачковского, Слезкина, Кузмина, Грина: его первые две книги, изданные «Прометеем», очаровали и заинтриговали навсегда и сразу. Ежеминутно доносилось до меня победное восклицание Кугеля, отыскавшего что-нибудь «съедобное», как он говорил. Один раз он даже зарычал по-звериному, обнаружив в ящике под грудой книг «Четки» и «Белую стаю» Ахматовой.

Он подошел ко мне, ткнул мне в нос сперва одну, потом другую, за нею третью и четвертую книжки, присел на книжный курган и сказал, что теперь ему остается найти какую-нибудь совершенную диковинку, к примеру, письмо Петра Первого.

— Ох. и жизнь, ох, и жизнь! — бормотал он неустанно, перелистывая свои находки. — Умирать не надо! А вы, младой юпош, что нашли?

Кто-то стукнул в окно, мы подняли головы и увидели стоящих на дворе Илью Александровича Груздева и Андриана Ивановича Пиотровского. Они молитвенно складывали руки, давая попять, что им тоже хочется попасть в рай.

— Пусть потерпят, не пускайте, не надо, — бубнил Кугель. — Пиотровский — он менее опасеп, но вот Груздев— этот по книжной части две собаки съел. Пусть постоят, потомятся, ничего с ними по сделается. Злее будут... А не то пошлите их на склад Вольфа. Вы же в некотором роде начальство, ведь ключ-то в вашем кармане, юнош милый!

Скромный, нетребовательный Пиотровский и во все проникающий Груздев были все же допущены к полкам. Пиотровский удовлетворился какой-то тоненькой книжечкой, Груздев же, ничего не найдя для себя по вкусу, со мною и Кугелем отправился на Невский, дом номер тринадцать, — там до революции находился один из магазинов книгоиздательства М. О. Вольфа. Все книги склада были уже переписаны, скомплектованы для отсылки в воинские части, оставалась одна-единственная каморка, куда и допускались по записке Начальника Пуокра (или его заместителя Фельдмана) далеко не все сотрудники управления.

Склад Вольфа в начале 1920 года вмещал в себе преимущественно одну лишь Чарскую — ее романы в так называемых роскошных (пошловато-безвкусных) переплетах. Красноармейцы подобную литературу не читали, и им, само собою, ее не отправляли — она вообще уже никому не требовалась — имею в виду заглядывающих на склад. Но необыкновенно лакомой находкой были «Известия книжного магазина М. О. Вольфа» — ежемесячный «Вестник литературы» — целые комплекты, перевязанные веревочкой, лежали штабелями выше человеческого роста.

Эти комплекты по одному за тот или другой год уносил Кугель. Впрочем, месяца через полтора он приносил эти находки свои обратно.

— Прочел, окунулся в прошлое, больше не требуется. Кому угодно — тот с четырнадцатого по шестнадцатый год может получить вот в этих пакетах. Очень интересно, хотя и вредно для воображения...

Однажды совершенно случайно и без всякого дела забрела на этот склад Мария Федоровна Андреева — артистка Большого драматического театра. Кроме того, она работала в области народного образования в Ленинграде, занимая большой официальный пост.

— Показывайте, что тут есть любопытного для любопытной женщины, — обратилась опа ко мне. — Подумать только, мы в бывшем книжном магазине Вольфа! Нет ли Чарской? Хочется взглянуть на эту отраву — ведь когда-то принимали ее за что-то подлинное...

Я разложил перед Андреевой целую выставку скучнейшей, паточной писательницы.

— Подумать только — все это когда-то я читала, даже нравилось. А почему Чарская так правится детям?

— Ребенок доверчив к тому, что ему говорит взрослый, — пояснил Кугель. — И — еще в степени большей —-взрослый спекулирует на желаниях своего читателя. И еще: жантильное воспитание, полное пренебрежение к родному языку — вот вам и готов читатель мадам Чарской. Дети подлинных интеллигентов писательницу эту только по имени знают, но читать не читают. Читает чиновное и прочес мещанство. А так — мне говорили — дама она как дама и. может быть, пречудесная женщина, добрая, щедрая, хорошо воспитанная. Кстати, Вольф нещадно эксплуатировал ее, платил гроши...

Мария Федоровна взяла «Княжну Джаваху» и «За что?». Я предлагал «Записки институтки» — все же быт изображен недурно, по-хорошему очерково. Недели три спустя Мария Федоровна принесла Чарскую в Пуокр, положила книги на мой стол и, глядя мне в глаза, вдруг неистово расхохоталась. Я подошел к зеркалу, взглянул на себя —свес ли в порядке, чего это она смоется?..

Играет? Репетирует?

— Княжну Джаваху вспомнила, — коротко дыша, отсмеявшись, проговорила Мария Федоровна. — Не понимаю, как могли издавать сочинения Чарской, почему, по крайней мере, никто не редактировал ее, не убирал фальшь и порою, очень часто, неграмотные выражения? Кто-то, забыла, кто именно, хорошо отделал эту писательницу...

Она имела в виду Корпел Чуковского, который в свое время статьей своей только увеличил популярность любимицы институток, старых дев и дурно, искаженно воспитанных девочек...

Сотня томов сочинений этой дамы были в спешке разосланы по частям Петроградского военного округа. Книги присылались обратно, как «ошибочно засланные».

Большая, великолепно подобранная библиотека была у молодого тогда Евгения Михайловича Кузнецова, специалиста по театру и цирку. Он говорил, что книги в своей библиотеке собрал трудом и терпением, любознательностью и, отчасти, связями с театральными деятелями, любившими дарить книги своим поклонникам.