Леонид Борисов – Родители, наставники, поэты (страница 13)

— А мне так повезло, так повезло, что и сказать по смею, — рыдающим своим баритоном продолжал Пяст, — мне за копеечные издания Мольера и Метерлинка дали пачку папирос «Ада» и коробок спичек в придачу! Любопытные времена приходят, друг мой! на днях к Акиму Львовичу Волынскому является некий субъект, спрашивает, — не вы ли о Леонардо да Винчи книгу написали? Вы? Нет ли у вас черновичка хоть какого-нибудь, дайте, пожалуйста — вы мне черновичок, страничку-другую, а я вам яичка два-три всмятку!

— Ну, и что же дальше? — заинтересовался я этой историей, хорошо зная вспыльчивый, неуживчивый характер Волынского. — Выгнал он субъекта?

— Не выгнал, нет — он другое сделал, прости его, господи! Он сказал: — Вы, говорит, зайдите завтра, я поищу черновичок, я вам две странички приготовлю, есть у меня что-то такое, а вы мне за это пяточек яичек — согласны? Субъект согласился, руки потирает —вот, дескать, как дешево автограф известного исследователя получу! Ну, а наш Аким Львович развернул на какой-то странице своего «Леонардо», отыскал старый, весь в пятнах листок бумаги, и сел писать — без нажима пером... Написал две странички, зовет меня. «Завтра приходите ко мне, яичко дам!»

— Дал? — спросил я.

— Кусить дал, — взвизгивая от смеха, сказал Пяст. — Я такой кусище откусил, чуть ему палец не аннулировал. А субъект спрашивает: нет ли еще у кого-нибудь из ваших друзей и знакомых, охотников до яичек, автографа какого? На меня Волынский указал. Субъект рукой махнул — Пяста, говорит, не уважаю. И стишки у него короткие, и смысла нету. На Пушкина, говорит, здорово смахивает... А я Пушкина, говорит, не люблю.

— И чем же кончилось? — спрашиваю Пяста.

— Субъект все же Волынскому десятка три яичек перетаскал. Принесет — мне яичко перепадает. И я штук пять сырыми высосал.

Книги в годы гражданской войны

Я стучал на пишущей машинке в Смольном. Дело прошлое (вступление к нескромному признанию) — писал я быстро и грамотно, а потому меня приглашали и туда и сюда. После отъезда правительства в Москву я стучал на «Ундервуде» и «Континентале» в Управлении делами, оттуда вскоре затребовали меня в Агитпропподотдел.

Начальник этого отдела товарищ Жарновецкий распорядился:

— Есть работа — вы пишете для агитаторов и внутреннюю пашу переписку, нет работы — помогаете по книжной части товарищу Ионову.

И тут книга! Опа выручала меня везде и всегда. В скуку и однообразие переписки на машинке книга явилась и другом и целителем.

Илья Ионович Ионов был только что назначен заведующим издательством Петроградского Совета рабочих и крестьянских депутатов. Прошел всего лишь месяц, а вышли тиражом в 10 000 экземпляров все части романа «Жан Кристоф» Ромена Роллана, книжка стихов Ионова «Алое поле», «В огне» Барбюса (с предисловием Горького) .

Но самое замечательное, что выпущено было в 1918 году, — это напечатанные с дореволюционных матриц собрания сочинений Достоевского, Герцена, Салтыкова-Щедрина, Чехова, Тургенева — эти имена запомнились потому, что с ведома Ионова я получал все издаваемые книги на складе, здесь же, в Смольном, во втором этаже. В коридоре этого этажа против входа с лестницы был устроен открытый киоск, на прилавке в соблазнительном порядке лежали остро пахнущие типографской краской тома классиков и старые издания, отысканные на складах: неразрезанные книжки Мельникова-Печерского, Мольера, Григоровича, Гауптмана, Ибсена — все приложения к «Ниве».

— И голодно и холодно, а как светло! — говорил, бывало, подружившийся со мною сотрудник Управления Делами Славатинский, большой любитель и ценитель книг. — Люблю разрезать книги, а вы как?

И я любил разрезать книги. Этого удовольствия лишен современный читатель, и не знаю, не решусь сказать, хорошо это или плохо, по — как объяснить ему. как изобразить особый трепет душевный, ни с чем не сравнимое ощущение причастности чему-то очень высокому, когда сидишь за столом и, перелистывая уже разрезанные страницы, вкладываешь нож или под верхний угол и тогда разрезаешь сразу восемь страниц, или разрезаешь сбоку, справа, и тогда освобождается окошко, в которое впускаешь нож, и он разрезает и внизу и наверху. Бумажная пыль покрывает стол. Книга разрезана только наполовину, на очереди еще восемь пли девять томов.

Свежеразрезанную книгу и читаешь с особым чувством. Кажется, что к чтению прибавляется еще что-то. ежели книгу разрезал сам, а по кто-то посторонний. Лучше воспринимаешь, сильнее любишь то, что тебе предлагает автор книги, — его любишь и сильнее и доверчивее...

Летом восемнадцатого года Жарнповецкого сменил Константин Григорьевич Аршавский, он по целым дням пропадал на работе в городе, мне свободнее стало забредать куда только душенька пожелает, а знакомых у меня было уже много, а комнат в Смольном было также немало. Заглядывал я в издательство, по частенько нарывался на Попова: этот дядя был права горячего, вспыльчивый и не очень-то отходчивый. Посетителей своих оп иногда загонял буквально под стол или за шкаф, требуя от них того, что ему было нужно. Жаловаться на него бесполезно.

— Тебе что? — накинулся он на меня, когда я осмелился прийти к нему с просьбой о книгах. —- Откуда? Почему ходишь-бродишь? Марш отсюда!

Затопал ногами, замахал руками.

Дня два спустя повстречал я его в коридоре Смольного (коридоры длинные, широкие), он взял меня за локоть и сделал выговор — за то, что я гуляю, а не работаю. Пришлось пожаловаться на пего Аршавскому.

- Не обращай внимания, - махнул рукой добрейший Константин Григорьевич. - Сумасшедшая бестия! В тюрьме сидел, в одиночке, там сойдешь с ума! А насчет книг надо прямо на склад идти, Ионов тут делу не помеха.

Вскоре произошло чудо. Он встретил меня в коридоре и потащил к себе в кабинет — буквально потащил: взял за локоть и с силой, как буксир барку, только что не побежал но скользкому, только что намытому полу. Оп притащил меня к себе в кабинет. Все стены его заняты шкафами с книгами, книги на полу, на длинном заседательском столе, на подоконниках.

— Садись. Сюда, за машинку, — отрывисто приказывал Ионов, и я едва успевал поворачиваться. — Закладывай две копии. Готово? Диктую...

Все же я заявил Ионову, что меня ждут в Агитпроподотделе, там я работаю, работы сегодня много...

— Не люблю, когда много разговаривают, не терплю! — прикрикнул на меня Ионов. — Пиши! Сколько копий заложил, две? Слушай внимательно!

Я начал стучать, диктовка была скучная, язык у Ионова суконный — без его ведома я заменял канцелярские обороты обычными, человеческими, такими, от которых уже начали отвыкать в учреждениях — катастрофически скоро и невозвратно... Кончив одну бумажку, я заложил две копии второй.

— Я уйду, а ты бери вот те книжки, что на столе, и вноси каждую в список, .понятно? Сделаешь — можешь уходить., понятно? Возьми себе любую, какую хочешь, из тех, которые в связках на полу, понятно?

— Скажите Аршавскому, что я приду... — начал я, но Ионов прервал грубо и бесцеремонно:

— Нужен ты Аршавскому, как митрополиту фрак, сиди и ниши! О тебе там и думать забыли.

Я стучал на машинке у Ионова три дня. Аршавский не возражал, только посмеивался.

Аршавский был назначен на должность начальника Политическо-просветительного управления Петроградского военного округа. Меня призвали на военную службу. Из казармы к себе в Пуокр Аршавский перевел менг в августе девятнадцатого года.

— Вы любите книгу, — сказал он мне вскоре после того, как был разбит под Петроградом Юденич, — в наше полнейшее распоряжение перешли книжные склады Карбасникова, Вольфа, Маркса, Каснари. Помогите при случае на досуге нашему книжному отделу.

Книжным отделом заведовал абсолютно непригодный для этого Златкин. Году в шестнадцатом был в каком-то толстом журнале напечатан его рассказ (очень плохой, кстати сказать, но не без той идеи, которая в те годы требовалась), и с тех пор этот Златкин не без выгоды для продвижения своего по службе выдавал себя за литератора с большим стажем. Все понимали, что такое этот врунишка, но никому не хотелось с ним связываться — черт с ним, пусть литератор, пусть хоть с полувековым стажем. Вокруг него группировались интересные, талантливые люди, они-то, в сущности, и вели культурно-просветительную работу в воинских частях округа.

В короткий срок познакомился я с Евгением Михайловичем Кузнецовым, Адрианом Ивановичем Пиотровским, Анной Дмитриевной Радловой, Михаилом Алексеевичем Кузминым, Борисом Владимировичем Папаригонуло, Александром Рафаиловичем Кугелем. Александра Рафаиловича следовало бы упомянуть первым — и потому, что это был яркий, талантливейший театральный деятель и писатель, лакомый собеседник, остроумнейший человек, добрый и щедрый. Ему я многим обязан в моем культурном развитии. И все эти люди частенько приходили ко мне в секретариат и просили «бумажку в склад». Сам я там еще не был и, выдавая бумажку, незамедлительно забывал о том.

— А вы, юнош, почему не заглянете на часок в книгохранилище? — спросил меня однажды Кугель. — Оставьте работу, работа нс волк, в лес не убежит. Пойдемте-ка со мною в Гостиный!

Я отпросился у начальства и пошел вместе с Кугелем.

— Любопытное дело делается у нас в Пуокре: судьба собрала почти самую что называется элиту: поэты, прозаики, критики, актеры... Я с удовольствием посещаю мою службу, да-с! А что касается библиофильства, юнош, то не завывайте, что любителями книг делаются, но собирателем надо родиться, соответственно воспитаться, принюхаться к определенной атмосфере... Полюбить книгу — ничто, подумаешь! Книга драгоценность, ее только клинический идиот оттолкнет, но вот собирать книгу... для этого требуется еще и талант! Вкус! Собирая, знать, что берешь, что отвергаешь, — почему в первом случае и в особенности во втором. Думаете — тут опыт? Не только опыт, но и природное влечение. Да-с!