Леонид Бежин – Гуманитарный бум (страница 54)

Он легко мог вообразить одобряющие улыбки домашних, их немые заверения в том, что все осталось по-прежнему, что он все тот же любимый ими Федя, попавший в небольшую переделку и сумевший благополучно из нее выкрутиться. Но попробовал бы он им поверить, и это послужило бы лучшим доказательством, что с ним произошли необратимые изменения, самым печальным итогом которых и была бы его неуместная жизнерадостность. Чтобы домашние оставались веселы и бодры, ему пришлось бы делать вид, будто сам он удручен и подавлен, и лишь урывками радоваться обретенной свободе. Их лица сияли бы счастьем за него, отец и Елена пребывали бы в святой уверенности, что именно их счастливые улыбки служат олицетворением его свободы, что именно с ними, близкими ему людьми, он в полной мере испытывает радость освобождения из больничной палаты. Они не догадывались, что их общество и было для него тягчайшим пленом и лишь в одиночестве он словно вырывался из заточения.

Привязанность к жене и отцу возникала в Феде, когда он находился с ними в разлуке. Тогда он даже корил себя за грубость, за нанесенные им обиды. Воображаемый образ Елены, с которой они вместе играли в детстве, прячась по закоулкам громадных коридоров, счастливым видением вставал перед ним, и он с нежностью вспоминал ее стянутые лентой волосы, большую голову и коренастую фигуру, делавшую ее похожей на степную лошадку. Ему ничто не мешало любить эту женщину, любить издалека, но когда они оказывались вместе, любое соприкосновение с ней задевало самые болезненные, воспаленные нервы, каждое ее слово ранило и уязвляло, вызывая в нем желание противоречить и спорить.

Он говорил себе, что в совместной жизни супругов, в их постоянном пребывании рядом есть нечто негигиеничное и точно так же, как элементарная чистоплотность заставляет человека смывать с себя грязь, он не должен делать ближних свидетелем дурных состояний души. Надо делить друг с другом лишь самые лучшие, светлые, безмятежные мгновения, а остальное время прибегать к той гигиене одиночества, которая одна может спасти разрушающийся союз двух людей.

Чувствуя приближение дурной минуты, Федя сбегал от жены, неделями пропадал по чужим квартирам, по чьим-то дачам, по домам случайных знакомых. Елена же гораздо охотнее отпускала его в хорошие минуты, чем в дурные, считая, что именно этим она спасает его. Она собирала всю свою волю, чтобы внушить несчастному мужу то, что могло принести одну лишь пользу, но если бы он поддавался ее внушениям, это был бы уже не он, не Федя, а иное, непохожее на него существо. Его недостатки были не столько пороками, заставляющими страдать других, сколько несчастьем, от которого больше всего страдал он сам. Страдание это стало частью его самого, с ним он ходил, спал, ел, поэтому болезненнее всего он переносил прикосновение к нему чужих рук. Если жена и отец не напоминали вечными наставлениями о его недостатках, мучения переносились легче, он на время забывал о них и, словно в сказке сбрасывая лягушачью кожу, превращался в здорового человека. Это длилось недолго — мгновения, они же хотели, чтобы он остался таким навсегда и, не позволяя ему вновь обрядиться в лягушачью одежду, каждый раз сжигали ее. И каждый раз надежды их не оправдывались. Федя снова брался за старое, и это было вдвое болезненнее для него, и воспринималось ими с удвоенной досадой. В семье одна лишь Лиза была рада его редким просветлениям и не требовала ничего больше. Поэтому если от жены и отца он бежал, то к ней, наоборот, — стремился, и мысль о сестре единственная примиряла его с выпиской.

В палате уже просыпались. Лежа лицом к стене и рассматривая пупырышки затекшей краски, Федя слышал, как на соседней койке играли в шахматы, а на другом конце палаты уже жужжала электробритва. Ничего не хотелось делать — только лежать и рассматривать стену, но он заставил себя встать и одеться. Из тумбочки достал полотенце и мыло, но, представив хлорный запах водопроводной воды, засунул все это обратно. В коридоре он долго смотрел на сырые дорожки парка, кирпичные столбы, голые липы и больничные ворота, в которые войдут сегодня отец, жена и сестра… Когда он вернулся в палату, лечащий врач уже проводил осмотр. Федя на цыпочках подошел к кровати и лег. Глядя на белый потолок и лампу в матовом плафоне, висящую на витом, присыпанном побелкой шнуре, он вдруг почувствовал озноб во всем теле и с удивлением понял, что плачет. Сначала он не поверил этому, но, коснувшись ладонью глаз, убедился, что на глазах были слезы, и это вызвало новый приступ озноба, и Федя забился в судорогах, кусая подушку.

— Что такое! Что такое! А мы собирались вас выписывать!

Лечащий врач подсел к нему на койку.

— Простите, это пройдет… сейчас…

— Возьмите себя в руки! Что вас мучит? Сегодня будете дома, увидите родных…

— Я болен, доктор.

— Чем вы больны? У вас был самый обычный стресс.

— Я болен, болен! Не выписывайте меня! Я не хочу никого видеть! — закричал Федя, отползая в угол кровати.

— Странно… Чего же вы хотите?

— Уйти…

— Куда уйти? Не понимаю…

— Вообще уйти. По-русски. «Отращу себе бороду и пойду по Руси».

— Дорогой мой, это смешно. Сейчас не те времена, — доктор наклонился к самому уху Феди. — Какая у вас обстановка дома? Я беседовал с вашим отцом, мне кажется, он вас любит…

— Не говорите мне об отце!

— Хорошо, а сестра, жена? Вы и от них уходите?

Волна возбуждения спала, и Федя вяло сказал:

— Не знаю…

— Зачем же тогда эти крайности? Выпишем вас, поживете среди родных, а там, может, и уходить не захочется! Только не пейте. Это яд для вас, — доктор внушительно посмотрел на Федю.

Федя почувствовал, что приступ отчаянья миновал и к нему медленно возвращается привычное равнодушие ко всему на свете. «Домой так домой», — подумал он и стал собирать вещи.

Алексей Степанович не ожидал, что будет так волноваться. Его слишком отягощали заботы о будущем устройстве сына, чтобы поддаться настроению минуты, но минута оказалась такой волнующей и острой, что заставила забыть и о прошлом, и о будущем, и Алексей Степанович лишь расхаживал большими шагами по больничному покою, то и дело поднося к носу цветы и от полного смятения не ощущая никакого запаха. «Люблю его, стервеца! Ах, Федька, Федька! Бандит из бандитов, а все равно люблю!» — подумал он, как бы подводя прежние чувства к Феде под свое нынешнее отношение к нему. Собственное великодушие растрогало его, и Алексей Степанович готов был забыть обиды, скопленные за годы глухой, молчаливой вражды с сыном, и с этой минуты начать относиться к нему по-новому. Ему грезилась идиллическая картина домашнего мира, трогательной и нежной дружбы между отцом и детьми, и он был уверен, что Федя, отделенный от него больничными стенами, испытывает сейчас то же самое.

Больничный покой наполнялся народом. Посетители ждали ответа на записки, нянечка с двухъярусной тележкой принимала передачи, и Алексей Степанович с чувством невольного превосходства разглядывал толпившихся вокруг людей, словно для него самого уже миновал период неуверенности и сомнений, и он мог спокойно смотреть в будущее. Он издали позвал Лизу, делая ей нетерпеливые знаки, как будто ему хотелось сообщить дочери только что узнанную новость, но когда Лиза подошла, лишь крепко обнял ее и притянул к себе.

— Что ты? — спросила она, не понимая промелькнувшего в глазах отца выражения.

— Вот тут стоял, и знаешь… у нас все может быть иначе. Я уверен. Должен же он уразуметь наконец, что в семье у него нет врагов, что его любят, любят! Ведь мы можем жить по-человечески!

Вместо того чтобы вдуматься в его слова, Лиза придирчиво оглядывала его костюм.

— Дай поправлю шарф…

Алексей Степанович чуть-чуть наклонился.

— Ты не согласна?

— Напрасно ты скрыл от Лены, когда он выписывается. Было бы лучше, если бы и она пришла. Стыдно делать вид, будто мы ему нужнее всего.

— О Елене не беспокойся. Кстати… — Алексей Степанович отодвинул стоявшую на подоконнике кадку с цветами в показал рукою в окно.

Лиза увидела, как у больничных ворот остановилось такси, из него выскочила Елена и, прижимая к груди букетик, бросилась к главному корпусу.

— Пожалуйста, радуйся…

Он пожал плечами в знак того, что не испытывает ни малейшего желания присоединиться к радости дочери.

— Что ж, прекрасно… Я рада, — выдавила из себя Лиза, теряя последнюю уверенность в том, что она действительно ждала появления Елены.

— М-да… — Алексей Степанович и сам чувствовал себя не в своей тарелке.

— Кто к Борщеву? К Борщеву есть? — громко спросила медсестра, обращаясь к посетителям.

Алексей Степанович вздрогнул.

— Мы… А что такое?

Они с Лизой подошли поближе.

— Вот документы, справка и выписка.

Алексей Степанович взял бумаги.

— А сам он скоро?

— Уже оделся. Сейчас.

Алексей Степанович удовлетворенно кивнул с видом человека, для которого несколько минут ожидания могут быть лишь приятным развлечением, и вдруг почувствовал, что совершенно не готов к тому, к чему так долго готовился. Его словно выпустили на сцену не успевшим загримироваться. На покатом лбу Алексея Степановича выступила испарина, а на левом виске вспухла и запульсировала жилка. Оглядев себя снизу доверху, он с беспокойством обнаружил, что о мокрых ботинок натекло на пол, стал зачем-то затаптывать лужицу под ногами и искать в карманах перчатки, как будто они сейчас были ему нужнее всего.