Леонид Бежин – Гуманитарный бум (страница 53)

Лиза как бы пересиливала нежелание девочки ей отвечать.

— Полы моет. Ее дачники наняли.

— Какие дачники?

— Такой дядя в фуфайке, большой-большой…

— Ясно. Идем. Я отведу тебя, — сказала Лиза и взяла девочку за руку, которую та спешно отерла о пальтецо.

II

Всякий, кто знал Елену, был уверен, что ее невозможно застать униженной, оправдывающейся, робко просящей в чем-то. Унижаться и оправдываться ей не позволила бы гордость, казавшаяся всем завидным свойством характера. Но сама Елена бесконечно страдала от собственной гордости, овладевавшей ею, словно нервный припадок. Все ее решительные и волевые поступки совершались в ослеплении, в запальчивой горячке, в трансе, когда она с маниакальной уверенностью ощущала себя безоговорочно правой во всем и будто бы в лупу, ясно и отчетливо, различала неправоту других. Но стоило эту лупу убрать, и перед глазами плыло, и она с беспомощностью близорукого натыкалась на острые углы. Все желания ее покидали, недавняя решительность вызывала странный стыд, словно ее внезапно застали голой, и она сдавала завоеванные в пылу сражения позиции, лишь бы поскорее прикрыть наготу самой плохонькой одежонкой. Она отказывалась повелевать и диктовать условия, готовая сама подчиняться побежденным, но те, кто заставал ее в минуты властной решительности, не верили ей, считая происшедшую с ней перемену изощренным подвохом и иезуитством. Лишь ценою крайнего унижения ей удавалось вернуть себе роль слабой, и ее, словно злую овчарку, покалечившую себя в драке, стремились не защитить от новых побоев, а ударить в отместку.

После того как Федя попал в больницу, ей дважды звонил Алексей Степанович, и Елена в ослеплении повторяла, что имя мужа ей безразлично, она не желает его видеть и не пустит домой. Она так настойчиво внушала это свекру, что он беспрекословно ей подчинился и не смел даже робко упрекнуть ее в несправедливости, боясь напора встречных упреков и обвинений. Тогда она успокоилась, и ей стало страшно. Днем она ходила по громадной пустой квартире, смотрела на выступ балки, на лепной высокий потолок, с ужасом сознавая, что, отстаивая свою правоту перед всеми, она добилась лишь одного: одиночества, и оно оказалось гораздо страшнее необходимости мириться с неправотою ближних. В нее проникала мысль, как бы позаимствовать у них частичку вины и, став перед ними неправой, заставить их принадлежать себе. «Я одна во всем виновата», — твердила она, вспоминая ссоры с Федей и, обреченно поддаваясь своим упрекам, все яснее чувствовала, что наступал срок заплатить за мир с ближними привычную плату добровольного унижения перед ними.

Елена позвонила Борщевым и, не застав их дома, отправилась к ним на дачу. Платформы Белорусского вокзала заполняла толпа дачников, и Елена чудом нашла местечко на укороченной скамеечке у самых дверей вагона. Когда электричка тронулась, она прижалась к пыльному, замусоренному окошку и стала думать: «Что же я скажу?» Она старалась представить лицо Алексея Степановича и подобрать фразу, с которой можно было бы начать разговор. Но у нее разболелась голова, и она чувствовала, что не в силах ничего придумать, что будет выглядеть в глазах свекра беспомощной и жалкой, и была втайне этому рада, словно это избавляло ее от самой себя, и она полагалась на снисхождение и жалость других людей.

Елена застала Алексея Степановича споласкивающим старую проржавевшую лейку под струей садового крана. Он был в особой шерстяной фуфайке, хранившейся на даче и служившей униформой для дачных работ.

— Ты?! Здравствуй… Вот уж как снег на голову, — пробормотал он растерянно, не ожидая увидеть ее здесь и мысленно связывая ее появление с чем-то еще более неприятным, чем их последние встречи в городе.

— Алексей Степанович, я… я… я измучилась!

Это признание вырвалось как бы помимо ее воли, и Елена не успела вложить в него то, что подсказало бы ему способ ее утешить. Алексей Степанович был лишь смущен и раздосадован этим натиском и невольно отступил на шаг.

— Тише! Сейчас вернется Лиза…

От неожиданности она поддалась этому предостережению, но затем удивленно спросила:

— Вернется, и что?

— Ей не надо этого слышать. Достаточно, что ты все выскажешь мне.

— Вам? — она упорно не понимала, против чего ее предостерегают. — Почему вам? Разве это тайна?

Алексей Степанович начал терять терпение:

— Потому что дочери неинтересны подробности ваших скандалов! Что же тут непонятного! Вы и так вовлекли в ваши дрязги всех, кого можно! Пощадите одного человека!

Глаза Елены сразу высохли.

— Я сама возьму мужа из больницы.

— Сама? Постой, ты же недавно… Мы с Лизой приготовили комнату! — Алексей Степанович боялся согласиться с невесткой, которая успела гораздо тщательнее обдумать то, о чем сообщала ему только сейчас. — Пусть он поживет с нами лето!

— Нет, — ответила она твердо, забывая о намерении робко просить и вымаливать.

— Почему?! Поверь, так будет лучше…

— Да потому, что вы и так сделали из него неврастеника! Вы, вы, вы! — закричала она, готовая сорваться и расплакаться раньше, чем эти слова дойдут до него.

Алексей Степанович покраснел своим большим покатым лбом, на котором, словно на смородинном листе, обозначились сиреневые склеротические прожилки.

— В чем же ты меня обвиняешь?! — воскликнул он, задавая этот вопрос только потому, что он вызван ее словами, а не потому, что за ним скрывалась некая суть, которую он желал бы узнать.

— Это долгий разговор. Сейчас не время. Ведь скоро вернется Лиза?

Она ставила условие, как бы заранее уверенная, что он его примет.

— Ты права. Конечно, не время, — торопливо согласился Алексей Степанович и стал озабоченно споласкивать лейку.

Елена изучающе смотрела на него. На террасе мыли полы, и вода ручьями сбегала на крыльцо.

— У вас какой-то культ дочери! «Лиза… Мы с Лизой»! Впрочем, до замужества отец тоже обожал меня, и я казалась ему ангелом. Наверное, это фамильная черта Борщевых — рано терять жен и болезненно привязываться к дочерям.

Несмотря на ее стремление его задеть, Алексей Степанович сдержался и промолчал. Тогда Елена перенесла свою досаду на то, что заставило ее сюда приехать, испортив людям день и, в сущности, ничего не добившись. Она сама виновата, что вновь поддалась приступу агрессивной решительности, и ее все бесило, — и фуфайка Алексея Степановича, и это крыльцо, и Лиза, которая должна была вернуться.

— Значит, Федю определили, — сказала она спокойно и безучастно, и почему-то именно сейчас Алексей Степанович не выдержал и взорвался.

— Откуда в тебе столько желчи! Делай как знаешь! Скоро я ни во что не буду вмешиваться! Я устал от ваших дрязг! Вот у меня есть дача, и оставьте меня в покое! — закричал он, снова краснея покатым лбом, но в это время хлопнула калитка, и они с Еленой разом обернулись.

К ним навстречу шла Лиза. Она держала за руку девочку, которая пряталась за ее спиной при виде незнакомых и рассерженных людей.

— Это Настенька, — сказала Лиза, поздоровавшись с троюродной сестрой и поцеловав отца. — Такая развитая… Учится в третьем классе, а уже читает «Героя нашего времени», хорошо умножает в уме, делает шпагат и подбирает по слуху на пианино!

Алексей Степанович и Елена молча переглянулись, как бы предоставляя друг другу право выразить удивление по этому поводу.

— Что ж, подрастет, и добро пожаловать в университет, — Алексей Степанович наклонился, чтобы погладить девочку по голове.

— Летом я буду с ней заниматься, — сказала Лиза, угадывая по лицу Елены, о чем они говорили с отцом.

— А я вас помню, вы тот дядя, — сказала девочка, осмелев, когда Алексей Степанович убрал руку с ее головы.

Домработница Анюта выплеснула из ведра грязную воду.

— Как ты здесь очутилась? Кто тебе разрешил? — набросилась она на девочку.

— Не сердитесь. Мы встретились в лесу, и я привела Настю сюда. Она у вас умница, — сказала Лиза.

— Этой умнице ремня надо хорошего! Ей что было велено! — из благодарности к тем, кто похвалил дочь, Анюта еще больше на нее напустилась.

Вскоре Анюта и девочка простились с хозяевами. Алексей Степанович поднялся к плотникам — взглянуть, как идут дела, а Елена и Лиза расставили стулья на убранной и вымытой террасе, Лиза расстелила на столе скатерть и поставила ведерко с цветами — лесными подснежниками.

— Чудесные, правда? Я их так люблю, — сказала она, но, почувствовав, что чем-то раздражает Елену, тотчас же смолкла.

— Говори, говори, что же ты!

— Ты так странно на меня смотришь…

— Сознайся, ты всерьез: лес, цветочки? Наверное, это в стиле вашей дачи?

Лиза пыталась справиться с подступавшей обидой.

— Зачем ты?

Елена сделала усилие, чтобы на этот раз сдержать себя.

— Ладно, не хмурься. Морщины будут…

Снова спустившись на террасу, Алексей Степанович понял, что между Еленой и дочерью произошел неприятный разговор. Он не стал спрашивать о причинах, а решил сначала поделиться с Лизой своей радостью:

— Лизочка, ура! Плотники божатся кончить в июле! С середины лета заживем спокойно… А где Лена? Что у вас стряслось?

Лиза слегка поморщилась и уклончиво пожала плечами.

— Сама не пойму. Цветы ей не понравились… Наговорила мне обидных слов и исчезла… Значит, обещали в июле? — вернула она отца к приятной для обоих теме.

Проснувшись с мыслью, что сегодня он выписывается, Федя не был этому рад, а, напротив, всячески гнал от себя эту мысль, словно ему была гораздо желаннее возможность остаться в больнице. Он успел уже свыкнуться с больничной обстановкой, ничем не выделяясь среди соседей по палате, но стоило ему представить себя в окружении родных, и он со стыдом чувствовал, что разительно отличается от отца, жены и сестры тем новым положением, которое придавало ему лечение в психиатрической клинике. Федя будто бы появлялся на улице в арестантской одежде и каждую минуту ждал, что в нем опознают преступника.