Леонид Андреев – Незримые поединки (страница 38)
Кто-то рядом с машиной сказал:
— Мальцев!
Тысячи людей повторяли фамилию летчика, тысячи глаз смотрели на него.
Митинг открыл председатель колхоза Г. А. Скляров.
— Миллионы людей в годы войны сознательно шли на подвиг на фронте и в тылу. Мы, к сожалению, еще не знаем имен многих из них. Спасая советского летчика, Прасковья Щеголева приняла нечеловеческие муки, пошла на смерть, но осталась верной Родине. И не только сама. Стойкостью, великой силой материнского сердца она подняла на беспримерный подвиг своих детей и мать… Совсем не такое мужество требовалось от другой нашей женщины…
Люди плакали, когда стал выступать бывший пилот Мальцев. Гнев и слезы… Слезы и гнев… Такова была реакция тысяч людей на его волнующий рассказ. А взявший потом слово Саша Щеголев сказал, что отныне они с Михаилом Тихоновичем братья, и крепко обнял его…
Один за другим поднимались люди на трибуну, высказывали свое восхищение мужеством и героизмом Прасковьи Ивановны, клеймили позором предательницу.
…А Наталья Коршунова в это время лежала на диване в своем огромном доме и, прикрыв голову одеялом, ждала. Она ждала, что за ней придут, что ее силой заставят одеться, привезут на митинг и поставят перед всем народом.
Этого она боялась больше всего. С той поры, как стало известно, что выданный ею летчик оказался жив и обещает приехать в Семилуки, она не знала покоя. Ей казалось, что всюду, где бы она ни появлялась, на нее показывали пальцем. Даже на работе, стоило двум-трем женщинам о чем-нибудь между собой заговорить, ей чудилось, что говорят о ней. Не легче было и дома. Наталья входила вечером в спальню и украдкой смотрела на портрет мужа, висевший над кроватью.
Наталья помнила, как Андрей, уходя на фронт, сказал на прощанье: «Будь как все…».
«Как все…» Почему же она не осталась такой, как все? Что отгородило ее от односельчан?
Это началось, пожалуй, с того дня, когда в их доме появился фашистский офицер. Это был высокий рыжеволосый немец. Осмотрев хату, он остановился в большой комнате и сказал на ломаном русском языке:
— Это будет мой комнат…
Наталья не возражала.
Первое время офицер вел себя очень корректно. Каждое утро, увидев ее, приветливо говорил:
— Наталий, здрафствуй… — и уходил куда-то по своим делам.
Немецкие офицеры и солдаты стояли и в других хатах села, поэтому Наталью не смущало присутствие чужого человека в ее доме. Да и врага она представляла себе другим.
Теодор, как назвал себя ее постоялец, был очень любезен с ней. Однажды, увидев, что Наталья с матерью третье утро варят в чугунке кукурузные початки, сам принес полный котелок пшенной каши и банку мясных консервов. Наталья сначала отказывалась, но тот взял ее за руку и многозначительно посмотрел в глаза:
— Вы можете каждый день получать пища немецкий кухня…
Но ходить на немецкую кухню, которая располагалась напротив ее дома, Наталья все-таки стеснялась. И офицер будто забыл про свое обещание. Зато он несколько раз приносил с собой разные продукты и просил обменять их на самогон.
Она, конечно, знала, что многие в селе не одобряют ее поведение. За спиной и даже в глаза жители села высказывались напрямик:
— Ох, Наташка, Наташка, плохо тебе будет, когда придут наши…
А где они, наши-то? Вон Теодор вчера сказал, что немец стоит у самой Москвы, Сталинград вот-вот падет. Не наш, а ихний порядок скоро везде будет. К нему и надо привыкать. В такое время каждый живет как умеет…
Одно смущало Наталью: как посмотрит на нее Андрей, если ему удастся вернуться домой. Последнее письмо она получила от него давно. Он сидел в каких-то болотах, и настроение, судя по письму, было у фронтовика невеселое. А потом связь совсем оборвалась. В село пришли немцы, и о муже Наталья теперь вспоминала все реже и реже. Она даже сняла со стены его портрет, сделанный вскоре после их свадьбы, положила на дно сундука.
В тот сентябрьский день Коршунова пришла домой и застала Теодора в крайне раздраженном состоянии. Он ходил по комнате из угла в угол и что-то говорил про себя по-немецки.
— Где ты была? — резко бросил он появившейся в дверях хозяйке.
— Картошку для вашей кухни копала, — с обидой в голосе так же резко ответила Наталья.
— Кухня мой такой, как твой, — сверкнув глазами, произнес Теодор. — Я даю тебе паек от немецкий солдат…
Наталья никогда не видела Теодора таким злым. Уж не за летчика ли ему дали нагоняй? И обрадовалась, когда узнала, что это так. Теодору звонил эсэсовский полковник и отругал его за то, что вторые сутки подчиненные ему люди не могут найти пилота с разбитого советского самолета.
— Плохо ищете, — сказала Наталья. И вызывающе посмотрела на своего постояльца.
Тот подошел поближе и крепко взял за плечи.
— Наталий, ты знаешь, где он?! Ты покажешь его место!.. Мы очшень благодарим вечером…
— Одна я не пойду, — твердо сказала Наталья после некоторого раздумья. — Мы трое его видели. Втроем и пойдем…
Наталья встала, подошла к окну, отдернула занавеску.
— Люди с митинга еще не вернулись?
— Нет пока, — ответила мать. — Одна девчонка Дубинкиных пробежала домой.
Дубинкины… Дубинкины… Долгое время они служили для Коршуновой своеобразным громоотводом. Написав на них после войны заявление в органы госбезопасности и видя, что никого не трогают, Наталья приободрилась. Она сделала все для того, чтобы скрыть правду и свалить вину за выдачу летчика на Марию Дубинкину и ее мать. Выдуманная ею версия искусно распространялась по селу не только Натальей, но и ее многочисленными родственниками. А когда Мария Дубинкина, не выдержав несправедливых обвинений, оставила родное село и уехала в город, Наталья всюду нашептывала:
— От стыда сбежала…
И на душе у Натальи с каждым годом становилось спокойнее. Она знала, что советский народ великодушно простил тех, кто из-за своей трусости или по какой другой причине сотрудничал с оккупационными властями и раскаялся в этом. Привлекали к ответственности лишь карателей. Но она ведь никого не расстреливала, не казнила…
И все-таки образ окровавленного советского летчика кошмарным видением не раз являлся ей во сне. Не дай бог, если он окажется живым!
Вчера она встретилась с ним…
Что с ней было! Еле дошла до дома и, не раздеваясь, упала в постель. Наталья чувствовала, что и сейчас там, на митинге, наверное, тоже говорят о ней и проклинают ее… Как она будет теперь смотреть людям в глаза, жить в одном селе?
…А митинг уже подходил к концу. Секретарь райкома партии И. Ф. Юшин зачитал Указ Президиума Верховного Совета СССР. За проявленные героизм и мужество Прасковья Ивановна Щеголева посмертно награждалась орденом Отечественной войны первой степени, а сын ее Александр — медалью «За отвагу».
Право открыть памятник единодушно было предоставлено Мальцеву. Белое полотно упало к подножию обелиска, и с гранита глянуло на людей знакомое лицо Прасковьи Ивановны. Она будто говорила всем: «Спасибо вам, люди… от меня и от моих детей…»
И люди отвечали ей слезами и благодарностью. Они клали на могилу цветы, повторяя слова, золотом светившиеся на граните: «Спите спокойно, герои. Народ никогда не забудет ваш бессмертный подвиг».
Этим и заканчивалась наша документальная повесть, отрывки из которой публиковались в свое время в газете «Советская Россия».
И пошли в Москву, Воронеж, Семилуки, Бузовьязы (Башкирия) письма. Не десятки, не сотни, а тысячи писем. Писали рабочие и колхозники, учителя и инженеры, ученые и военнослужащие, пенсионеры, юноши и девушки, пионеры и школьники, коллективы предприятий, колхозов, учреждений. Короткие и длинные — на пятидесяти страницах. Спокойные и взволнованные. Прозой и стихами.
В письмах — восхищение подвигом Прасковьи Ивановны Щеголевой, любовь к ней, верной дочери русского народа. Советские люди по достоинству оценили мужество, выдержку, стойкость летчика Михаила Тихоновича Мальцева, прошедшего сквозь все опасности войны и муки фашистского плена. Выражалась сердечная благодарность советским чекистам, и в первую очередь, естественно, майору Виктору Александровичу Мартыненко за его работу, которая позволила обнародовать новую волнующую страницу Великой Отечественной войны.
Гневом, ненавистью и презрением были наполнены слова осуждения гнусного поступка Коршуновой, которая выдала раненого советского летчика врагу.
С тех пор прошло пятнадцать лет. Около памятника заботами сестры Прасковьи Екатерины Ивановны Крымовой вырос большой сад. Над железной оградой раскинула свои ветви плакучая ива. Висят венки. Стоят вазы с живыми цветами.
Екатерина Ивановна и ее муж Иван Петрович Крымовы — хранители этого священного места. Часто бывает здесь Александр Степанович Щеголев, сейчас он колхозный сторож, отец одиннадцати детей. Род Щеголевых неистребим. Внуки и внучки Прасковьи Ивановны выросли, выучились, обрели крылья. Пятеро Щеголевых отслужили в армии, работают — кто в колхозе, кто в областном центре.
Один из наших приездов в село совпал с радостным для Щеголевых событием. Приехали на могилу Прасковьи Ивановны Щеголевой из далекого башкирского городка Бирска Татьяна, Наташа и Слава Мальцевы — дети спасенного летчика. Самого Михаила Тихоновича уже не было в живых. Тяжелая, долгая болезнь сломила его. До последних дней старый воин работал, пользуясь уважением и признательностью своих товарищей; к ордену Отечественной войны добавился орден Трудового Красного Знамени.