Леони Росс – Один день ясного неба (страница 53)

И они усмехнулись, глядя друг на друга. Снова пошел дождь, и дождевые потоки казались белыми, как расплескавшаяся краска. В саду совсем не было цветов.

— А как ты узнал, что я с детства люблю сладкое и кокосовый сок?

Завьер пожал плечами:

— Просто знаю.

— А я даже не вспоминал. До этого момента.

— Да.

На все еще темной веранде мелодично позванивали колокольчики, и когда Романза отвернулся, Завьер мог поклясться, что видел, как по темному лицу парнишки катятся темные слезы, похожие на чернила.

— Я скоро вернусь, — сказал Завьер и вошел в дом Пушечного ядра.

Больше всего он скучал об Энтали после проверки. В ее двадцать шестой день рождения он отправился на прогулку и наполнил корзину съедобными цветами: цветками тыквы и календулы, лаванды и апельсинового дерева, вперемешку с шалфеем и мятой — причем осмотрел каждый лепесток, нет ли на нем рваных краев, каждый стебелек — не тронут ли гнильцой, после чего отослал корзину с девчонкой-посыльной. Он ждал, меряя комнату шагами, глядя на свои пальцы, черные от пыльцы мотылька-ножниц. Он с удовольствием представлял себе, как радуется посылке старая подруга, внимательно разглядывая каждый цветок. Она, конечно же, совладает со своим разочарованием. Ему нужен был друг. И ей, возможно, тоже.

Девчонка вернулась с нетронутой корзиной и запиской.

Энтали написала, что сегодня проснулась с мыслью о нем и что цветы ей не нужны. А хотелось ей к своему дню рождения, чтобы он перестал глотать мотыльков. Пришла пора, писала она, ему измениться.

Как только он вник в смысл написанного — а для этого ему хватило первых строк, потому что подобные письма обладали собственной внутренней энергией, и письмецо лениво пульсировало в сумеречном свете раннего вечера, когда он держал его на расстоянии вытянутой руки, — взгляд заскользил по бумаге, с трудом соединяя слова в предложения. Забота. Любовь. Должен. Он не мог дышать, не мог обуздать скорость, с какой на него обрушивался жестокий смысл фраз. Это длинное письмо она наверняка многократно обдумывала. Они ни разу не обсуждали его пристрастия. Но она, должно быть, давно об этом размышляла. Причем сейчас выражалась так, словно от мотылька он поглупел, и говорила вещи, которые он себе повторял тысячи раз. В каждом абзаце она уверяла, что любит его. Признавалась, что мысли о нем тяжким грузом лежат на ее душе, и еще — о том, как она боялась, что он умрет.

Он что же, должен нести ответственность еще и за ее страдания?

Откровения не случилось. От этого письма ему стало только хуже. Он казался себе исчадием зла, глупцом и чувствовал горечь и вину острее, чем прежде. И он глотал мотыльков одного за другим, покуда не обжег себе рот и глотку, и его глаза налились кровью, ноги стали как ватные, и соседи пугались, когда видели его в саду.

Ну вот, когда он стал радетелем, это свело его с ума?

Друзья могли и не говорить, что пристрастие к мотылькам иссушало его и заставляло видеть призраки, что его одеревеневшие суставы скрипели, а из носа текло. Он просыпался от ночных кошмаров, все это и так зная, и первым делом хватался за мешочек. Он мог бы отправить точно такое же письмо матери; в конце концов, он же дал себе обещание поговорить с ней по душам, прежде чем спиртное ее свело в могилу. Но, понимая, что это мало бы на нее повлияло, держал язык за зубами.

Дайте мне жить, как я хочу, думал он.

Он знал женатого целителя — счастливо женатого, — который признавался, что не понимал своих пьяниц-родителей и не мог пропустить ни одной юбки. Или соседку, что относилась к своим детям с огромной любовью и вниманием, но вмиг впадала в ярость, если они ей дерзили. Или мужчину, что убеждал дочь во вреде курения медоцвета, а сам ел без остановки, когда болел, или испытывал страх, или впадал в уныние. Другой его знакомой, доброй женщине, требовалось непререкаемое мнение обо всем: она с криками бросалась на людей и умоляла их поделиться с ней этим мнением. Айо был не в силах бросить возлюбленную и даже под страхом смерти не мог уйти первым. Му с самой ранней юности никогда не бывала одна, без мужчины, и очень этим гордилась, а когда он как-то спросил ее, что бы она делала, оставшись вдруг в одиночестве, она ответила: я точно знаю, что цыплят надо кормить.

А что нужно нам, чтобы успокоить себя?

Он так и не ответил на то письмо, но через несколько недель встретил Энтали в Притти-тауне. Она подошла к нему, взволнованная, в слезах, а он отвернулся от нее и быстро ушел. Если бы он остался с ней, он мог бы взвыть, затопать ногами и утратить ту толику самообладания, которого еще не лишился. Ему не хотелось кричать на нее, потому что она предлагала ему любовь, любовь, которой она его хлестала, любовь, любовь, любовь…

В смотровой комнате Пушечного ядра стоял большой холодильник, на полу валялись пухлые подушки. Она встретила его в дверях с улыбкой и, передернув струящимися плечами, пригласила присесть. Завьер помотал головой, но она насильно опустила его на подушку. Когда он расположился, вытянув длинные ноги перед собой, в глубине души уверенный, что ей забавно наблюдать, как ему некомфортно, она сама уселась рядом на вышитую подушку. Груди ведуньи возлежали на куполе ее живота, и он невольно подумал, что она по-своему совершенна.

— Есть ли еще что-то такое, что ты хочешь мне рассказать про Романзу? — спросил он.

— Романза много значит для тебя, раз ты из-за него даже прервал охоту. Он твой аколит?

— Какую охоту?

— О твоем обходе по радио говорили всю неделю. — Пушечное ядро стала расправлять юбки, и в какой-то момент Завьеру показалось, что она намерена продемонстрировать ему свой набедренный обруч; впрочем, ведуньи в такие игры с мужчинами не играли. — Есть три соперника, готовых выиграть право готовить особую свадебную трапезу. Никто не утверждает, что готовить будешь ты, но это подразумевается, как будто людям неизвестно, насколько ты строг в этих вещах. — Она приняла оскорбленный вид. — Тебя видели в горах Баттизьена, где ты голыми руками убил четырнадцать свиней, а потом заплатил за них кучу денег, потом на Дукуйайе, где ты пытался соблазнить чужую жену, которая с проклятьями тебя отвергла.

Возможно, боги пытались что-то ему доказать с помощью этой незапланированной заминки. Трапеза неприкаянных разъярила бы Интиасара. Возможно, ему следует проявить покорность: собрать хорошие плоды и растения, и пусть шарада разыграется сама собой. Правда, теперь в его поле зрения оказалась Сонтейн Интиасар. Он должен накормить ее изысканной едой. Несмотря ни на что.

— Этот юноша должен съесть козлиную голову, — заявила Пушечное ядро, словно прочитав его мысли. — Суп должен быть традиционным.

Он назывался бульоном мужественности: его варили из козлиной головы, требухи и копыт. Один из рецептов радетеля Плантенитти. Люди говорили, что Плантенитти частенько сидел на центральной площади Лукиа-тауна с бульоном мужественности и раздавал ее хихикающим девушкам, чтобы те напоили им своих кавалеров. Бульон надо было разогреть в старом котелке поздно ночью, и потом мужчины зачерпывали его рукой и передавали друг другу, после чего соревновались, кто первый разобьет опустевший котелок о землю. Идея была хорошая, но он даже не думал о женихе. То, что могло понравиться Сонтейн Интиасар, понравится и Данду Брентенинтону. Почему-то он был в этом уверен, а если ошибался, то так тому и быть.

— Позволь мне посоветовать класть не слишком много перца, поскольку жгучий привкус во рту, хотя и обладает эротическим воздействием, на деле же притупляет…

— Я знаю свойства перца…

— Ну конечно.

Пушечное ядро смутилась, а он встревожился оттого, что смог ее смутить. Упершись руками в подушку, она стала вставать. С виноватым видом он бросился на помощь, но она от него отмахнулась.

— Ты что-то еще хотела узнать, наставница? Я могу заплатить за лечение Романзы?

Она вынула из холодильника белый сверток размером и формой со среднюю картофелину. И стала его перекладывать с ладони на ладонь, словно баюкала, устремив на Завьера выжидательный взгляд.

— Радетель… Есть такая песенка, которую часто передают по радио без особого энтузиазма и распевают на улицах. Многие полагают, что в песенке описываются твои… гм… таланты. Или их отсутствие.

— Я ее слышал.

— Женщины звонили на радиостанцию, чтобы обсудить эти… инсинуации, и кое-кого из них обрывали, не дав договорить, потому что они вели себя довольно… истерично. Они заявляли, что ты великолепен и им это известно по собственному опыту.

Теперь она откровенно развеселилась.

— Что?

— Другие заявляли, что ты занят поисками вовсе не еды, что ты ищешь снадобье вылечить свою импотенцию. И вот мне интересно, в чем же правда.

— Довольно!

А ведь он подумывал обратиться к ней за помощью, спросить, не наблюдала ли она голодающих среди местных, но она оказалась такой легковесной, падкой на сплетни. И что это за ведунья такая? Слишком молодая, спряталась тут на Мертвых островах, вдали от совета ведуний судьбы.

Лицо Пушечного ядра омрачилось.

— Большинство мужчин захотело бы узнать подробности порочащих их слухов. — Она уставилась в пол и сжала в руке белый сверток. — А ведь я просто хочу помочь.

— Я не нуждаюсь в помощи.

Пушечное ядро тронула свой подбородок, и в ее розовых глазах возник страдальческий взгляд.