Леони Росс – Один день ясного неба (страница 55)

Она прижалась к нему, и он на мгновение даже с готовностью уступил ее настоянию и выслушал:

— Пята куда лучше мотылька!

«Если увидишь ее призрак, убей его, Завьер! — Так наказала ему теща. — Обещай!» Но Найя не вернулась ради спасения. Она исчезла. А он остался в живых. И им овладел голод.

— Кто нас кормит? — однажды спросил он у Дез’ре.

Когда он взял пяту, та стала корчиться в его руке. Он съежился от стыда.

Пушечное ядро отступила на шаг. Ее розовые глаза широко раскрылись, и она принялась похлопывать себя ладонями по грудям. Изо рта по подбородку струилась слюна.

Он вспомнил, как поздно вечером Анис встретила его в дверях своего желтого дома и, едва он поднялся на крыльцо, обхватила и притянула к себе. Он чувствовал, как ее пятки разъезжались под тяжестью его тела, а он пытался сохранять равновесие и стоять прямо. Так они доковыляли до середины комнаты, где он встал на колени. Вокруг горели напольные лампы. В ночи, в ее присутствии, они казались живыми существами с другой планеты.

Он упал на пол, зацепив одну из ламп, услышал звон разбитого стекла, и осколки впились ему в ладони.

— Что с тобой? — спросила Анис.

Он лежал на боку, свернувшись калачиком. Самая простая и безопасная поза. Ему не хотелось разбить еще что-нибудь. Она нависла над ним, и ее юркие руки собрали осколки стекла.

— Не порежься, — пробормотал он.

Он выбросил всех мотыльков, хранившихся дома, запретил торговцу-неприкаянному заявляться со своими коробками, украшенными разноцветными лентами, и твердо решил впредь обходиться без этого. С того самого дня, как ведунья сложила его, словно складной стул, и заявила, что у нее нет для него любовного приворота. Три дня он пролежал примерно в такой позе, вцепившись в половицы. Когда же утром с трудом добрел до туалета, в его испражнениях виднелась кровь, он харкал кровью, кровь текла из носа, глаза налились кровью. Кровь запеклась в его сандалиях.

Один бы он не справился. Он раскрыл рот. Анис, конечно же, не могла не заметить воспаленное нёбо и распухший язык. Ее лицо стало серым. Или серебристым?

— Что за мотылька ты принимал последний раз?

— Какая разница?

— Скажи мне!

— Бананового мотылька. — Он хохотнул. — Но я ел его о-очень медленно.

Это же словно поел сладостей. Бледно-желтые крылышки в коричневых прожилках, как на детском рисунке цветными карандашами.

Он потянулся к лицу Анис, но она была на противоположном конце комнаты, где что-то собирала с пола, что-то переставляла.

Она вернулась к нему под локоть и спросила, в состоянии ли он сесть прямо. С третьей попытки это ему удалось. Она заставила его пососать холодную губочку, потом поила с ложки какой-то горькой жидкостью, потом втирала холодное масло ему в спину, в виски и в кожу головы. Все было холодное — даже ее руки. Он зарылся лицом в ее волосы, они тоже были ужасно холодными. Она тихо запела, разожгла огонь в чаше, воскурила благовония и вдруг спросила, кто его бог-хранитель. Он засмеялся. Бог-хранитель дня его рождения был Кинтиит, бог бракосочетания; его изображали в виде статуи, жующим свою нижнюю губу.

Она положила в пламя записку о благословении бога-хранителя и попросила Кинтиита направить его на верный путь.

— Ты молодец, — сказала она.

Он открыл рот, желая спросить, не спятила ли она, и его вырвало прямо ей на платье. Она положила ему на язык кристалл соли, чтобы унять рвотные позывы и притупить унижение.

Часы тянулись, превращаясь в дни, которые он проводил взаперти наедине с ней. Настои, мази, смена погоды — сутки напролет она хлопотала над ним, меняя ему простыни, помогая мочиться, и их постоянно окутывал серебристый туман.

— Я наблюдаю за тобой, Завьер, — шептала она снова и снова. — Ты молодец.

Да, она точно спятила. Возможно, так было нужно.

Когда он смог вставать, она отвела его в горы — прогуляться и пропотеть.

— У тебя скоро свадьба, — говорил он. — Ты же должна готовиться. Прости.

— У меня еще есть три недели в запасе. Времени полно.

— Анис…

— Мой дар призван помочь тебе, Завьер.

Так что же было между ними — всего лишь ее работа, ее призвание? Но как бы то ни было, ему было нечего ей предложить. Горы были зеленые, и она, похоже, наперечет знала все места, где царил холод.

— И я вижу, как ты стараешься!

Стараюсь? Он вдруг поймал себя на мысли, что злится на нее, обращаясь к ней голосом Энтали: «Ничего я не стараюсь! Я все еще его хочу! Посмотри на меня! Я отвратителен!»

Он захлебнулся словами и начал себя проклинать.

— Продолжай идти! — сказала она.

Они шагали вперед и вверх, задыхаясь, и он еле поспевал за ней.

Так они гуляли по горам каждый день. Его нёбо зажило. К нему вернулась нормальная речь. Он вслух описывал лес и горы, словно ее не было рядом и она ничего не видела. Листва цвета медового виски. Причудливой формы облака. Он расписывал свой сад. Гибискус — словно его выбелили в крепком чае. А лимонное дерево плодоносило круглый год. У его матери был очень красивый голос, когда она пела в кухне, и уголки ее рта как будто расщеплялись. А ты заметила, Анис, как скукожились гранаты? Когда-то одного ганата, как дети их называли, вполне хватало, чтобы в обед накормить троих, такие они были огромные — с арбуз, а теперь…

Он заплакал.

Анис слушала молча. Этот ее вещий взгляд. Она его внимательно слушала. Всегда относилась к нему с глубоким вниманием.

Второй раз, поведал он ей, было очень здорово, в доме у старшей кузины Нестер, которая прятала своего мотылька под кроватью. Она пригласила их с Айо на ужин и чем-то занялась на заднем дворе. А он, словно собака, бегал по дому и вынюхивал. Стоило тебе раз попробовать шелковистого мотылька, как ты его мог учуять, он манил тебя из любых тайников в чужих домах. Спрятав лицо в ладонях и ощущая холодный кончик большого пальца Анис у себя на шее, он признался, что все детство воровал мотыльков.

— Ты был ребенком.

— Это не оправдание! Я же все понимал!

— Нет. Ты же был ребенком, Завьер!

И когда они перестали гулять по горам, он обнаружил, что мог взять мотылька двумя пальцами и больше не сходить с ума.

— Ты меня вылечила?

— Да ты же и не был болен, мой Завьер!

Мой.

20

Анис видела, как после объявления по радио мужчины, спотыкаясь и бурча проклятия, спешно ретировались, злобные и перепуганные, словно бордель одним фактом своего существования мог ужесточить загадочный запрет секса. Гарсон на ходу подтягивал штаны, за ним, задыхаясь, с окровавленной головой, семенил Блоуснафт и опасливо кивал Анис, словно она, как обладательница попавшей под запрет вагины, могла сейчас взорваться.

Микси и Арчи обхватили друг друга, присев на корточки на полу веранды.

Арчи кулаками утер слезы, рывком поднял Микси на ноги и плюнул ей в лицо.

Женщины громко вскрикнули, словно он ударил кулаком им под дых. Лайла ринулась вперед, но Рита нагнала сестру и, обхватив за талию, оттащила прочь. Они молча яростно сцепились, причем старшей сестре удалось скрутить младшую, а Арчи высоко взмахнул своей тростью с массивным набалдашником. Если бы он пустил палку в ход, то удар, несомненно, оказался бы смертельным.

Микси упала на колени и стала тереть лицо обоими рукавами.

Арчи, высоко подняв голову и глядя прямо перед собой, решительным шагом направился к калитке, обойдя валявшиеся на земле обломки тяжелого стола. Другие куски сломанного им стола застряли в листве анонового дерева.

Анис схватила Микси. Та, сжав голову обеими руками, застыла в позе, олицетворявшей полную растерянность. Ее глаза были зажмурены. Если бы Микси их раскрыла и увидела постыдную картину учиненного разгрома, зрелище могло лишить ее рассудка. Вокруг них, точно крошечные птички или бабочки, в воздухе порхали пузырьки энергии.

Анис увела Микси в дом. Шепча слова ободрения, уложила в бархатный шезлонг. Она осторожно изливала свою энергию Микси на макушку, на лицо и наблюдала, как беззвучно шевелятся ее губы. Она исцелила небольшой порез на ее бедре, покачивая ее и убаюкивая словно ребенка. Стараясь не вспоминать содрогавшееся в похотливом экстазе тело Гарсона, она удостоверилась, что пуся Микси надежно и правильно установлена между ляжками. Легкие прикосновения ее пальцев были сродни шепоту, благословению.

Но глаза женщины были все так же плотно закрыты.

А собственная вагина беспокойно сокращалась у нее в кармане. Какой ужас она испытала при виде того, как ее хватали и перебрасывали чужие грязные пальцы. Пора вернуть ее на место. Она ощущала ее отсутствие в промежности как предвестье беды, как темный горизонт, который перед первым инфарктом ощущают сердечники.

Пузырьки. Микси сонно хихикала в полудреме.

Потом пришла Рита и сменила Анис, сжав ей руку в знак благодарности, и примостилась рядом с сестрой в шезлонге, нежно ее поглаживая.

Они действовали смело, насколько им хватило сил.

Ингрид только пожала бы плечами и напомнила о том, как умирали знакомые им женщины, которые вели домашнее хозяйство, заботились о мужьях, детях — они в буквальном смысле управляли империями, позволяя себе лишь иногда утратить самообладание.

Анис вернулась на изувеченное крыльцо веранды — Лайла изучала выбоины на кафельном полу и принюхивалась к все еще витавшему запаху мужчин.

— В какой-то момент я подумала, ты и вправду собралась воспользоваться моей пусей, чтобы потрахаться с Блоуснафтом, — заметила Анис.