Леони Росс – Один день ясного неба (страница 51)
Он смотрел, как дождевые капли отскакивали от оцинкованной крыши ему на руки. Вода действовала как успокоительный бальзам, усмиряя его страх, который все еще сковывал тело.
Тяжко дыша, он бежал, чувствуя, как пересохло в горле, а паренек мешком висел у него на плече. Глаза Романзы закатились, тело скрючилось. Местные неприкаянные повыскакивали словно из ниоткуда, выкрикивая указания: «Иди к ведунье в трех милях отсюда! Ты сразу увидишь ее дом!» Вместе с ним, покуда хватило сил, бежали несколько женщин, подгоняли его, поясняя, что им передали сообщение еще до его появления. Что они имели в виду — то ли грязь на его ногах, то ли сблевавшего кровью Романзу, которого он нес на плече? Кровь была темная и вроде солоноватая на вкус, этого он не мог сказать наверняка, зато он точно знал, как пахнет кровь. Вдали показался небольшой домишко, никакого другого здания на мили вокруг не наблюдалось; значит, это точно нужный ему дом? Из дома выбежал местный, чтобы помочь донести ношу сквозь внезапно хлынувший ливень, и наконец-то он опустился на колени и положил Романзу на землю. Из груди Завьера вырывались судорожные выдохи, в нем клокотал страх за парнишку, остававшегося недвижимым; несколько рук подхватили его, помогая подняться на ноги, и его пронзило. «
Ничего хорошего нельзя было ждать от обитателей Мертвых островов, ничего и никогда! Но теперь он чуть не плакал от благодарности всем, кто, похоже, знал, что делать и как лучше помочь.
— Он упал и разбил голову? Он что-то съел? Его кто-то ударил? Может быть, на него навели чары? У него сахар в крови повысился?
— Я не знаю. Я не знаю…
Он не имел никакой полезной информации — даже фамилии Романзы. Завьер нагнулся надо лбом парнишки и увидал розоватое пятно, расплывшееся по подбородку. Он облизал большой палец, чтобы стереть засохшую кровь, и тут вынесли носилки. Толстая ведунья отстранила его от двери учтивым, но властным жестом.
— Отпусти его, — сказала она.
У нее было круглое лицо и маленькие ловкие руки. Он остался стоять на грязной веранде; по стенам дома, как пот, струился нескончаемый дождь.
Завьер провел по влажному лицу ладонями вверх и вниз. На мокром столе стояла ваза с табаком, и он почуял его аромат, резкий и приторный. Все будет хорошо. Не так, как с Найей. На сей раз ему выпал шанс действовать. И он не опоздал.
Мысль о еще одной смерти сегодня была ему невыносима.
Он сошел с веранды под дождь и, чтобы отвлечься, стал перебирать в уме названия растений вокруг себя: два куста свиной сливы и несколько разновидностей манговых деревьев. В горячем влажном воздухе витали запахи специй. Он поднял взгляд на висевшие над головой бледно-оранжевые папайи, провел пальцами по связке недавно срезанных зеленых кокосов, по ананасовым кустикам, по эбеновой хурме. Потом осмотрел вьющиеся ветки растения — он его не узнал, — усыпанные загадочными золотисто-зелеными тяжелыми плодами. Небольшой поющий пруд, разлившийся от прошедшего ливня. Он всмотрелся в вылепленное из известняка женское лицо. Кровь Романзы перемазала его сумку. Если паренек умрет, кому он сообщит? Как и где найдет его отца — любителя азартных игр или мать, готовившую вкусный пудинг?
За оградой участка, насколько хватало глаз, простиралась одна красная глинистая равнина. Когда он бежал, по пути попадались мелкие речушки, поблескивавшая вода в которых доходила ему до щиколоток, и больше ничего. Казалось, что и этот домик, и буйный сад вокруг него были перенесены откуда-то исполинской рукой и выброшены здесь, на краю света.
Он поежился, вспомнив о печеных сладких перцах и раках. Синелицый мужчина, копошившийся над речными камнями.
Как же тихо. Кто-то же должен выйти и что-нибудь ему сказать.
Он сунул руку в сумку, нашарил красный мешочек и медленно надел себе на шею: кожаный шнурок слегка щекотал ему кожу, он провел ладонью по краям мешочка, потом вложил два пальца внутрь, не касаясь лежавшего там насекомого. Поднес оба пальца к носу. Пахло землей, семенами и еще чем-то знакомым, что заставило его испугаться. Он отвел руку в сторону и стал смотреть на пальцы, видя, как оставшиеся на них ржавые хлопья слюды с крылышек смываются дождем. С тех пор, как сын рыбака вручил ему этот подарок, прошло почти семь часов.
Анис советовала ему, когда приходило желание, заглядывать в себя. Ласково беседовать с самим собой, понимая, что часть его души нуждается во внимании.
Какой же он дурак, что снова пристрастился к мотылькам.
Он был уверен, что она давно позабыла и его, и его невзгоды. Одна знакомая общалась с семейством Латибодар, и какое-то время после расставания с Анис он иногда спрашивал у этой знакомой о своей бывшей подруге. Как бы невзначай. Эта знакомая, чтобы описать жизнь Анис, обычно использовала только прилагательные. Скромный дом, который она и ее муж купили после свадьбы, миленький. Она вроде бы счастливая. Преданная. Уважаемая. Спокойная. Эти слова мало ассоциировались у него с той девушкой, которая таскала его на прогулки по горам и самозабвенно верила в него. И в конце концов он перестал спрашивать. В последний раз общая знакомая сказала, что Анис ощущала себя ненужной, грустила, и ее оскорбляло, что ее услуги больше не востребованы.
Ливень стихал.
Его привлек шелест шагов. Обернулся: у садовой калитки стояла женщина и рылась в компостной куче. Ее фигура напомнила ему ржаной хлеб в форме восьмерки, и он невольно представил себе под ее платьем хрустящую солодовую корочку. Завьер прищурился. Нет, она не рылась в поисках объедков, наоборот, подкладывала туда листья, которые срывала с гуав, нависавших над оградой. Это занятие показалось ему странным.
Женщина задрала голову и, широко раскрыв рот, стала пить дождевые струйки. Ее нижняя челюсть опустилась низко, очень низко, обнажив щербатые зубы, а потом челюсть вообще отвалилась и, упав ей на грудь, соскользнула на землю.
Женщина обернулась и пристально поглядела на него.
Завьер прикрыл ладонью рот и зашагал к ней. Нет, конечно. Конечно, не здесь. Не сейчас. Внезапно он ощутил сильный прилив тошноты.
Конечно, это не Найя.
Он ощупал свою рубаху, липкую от высохшей крови Романзы. Шея сзади тоже была липкая. Он подошел поближе к куче перегноя. Она снова принялась срывать листья с гуавы. На ее изуродованном лице, на ушах, волосах и руках, словно кристаллы, блестели дождевые капли. У него перехватило дыхание, и он, не сводя с нее глаз, схватился за калитку.
Нет, не Найя.
Сердце облегченно забилось. Отлегло. На веранде бренчали колокольчики музыки ветра. Призрачная женщина по-совиному повернула на триста шестьдесят градусов то, что осталось от ее исковерканной шеи и лица. Завьер сглотнул. Что она тут делает? Кому понадобилось ее увидеть? Кому нужно ей помочь? Может быть, ему?
Призрачная женщина рыгнула.
Хорошего понемножку — иначе все это выйдет из-под контроля.
— Завьер!
Он обернулся.
На веранде стоял Романза в чистой рубахе на два размера больше, отчего казался уменьшенной копией себя. В новой одежде, с серьезным выражением лица, он выглядел совсем юным. У Завьера встал ком в горле. Он не знал, что сказать.
— Оставь призрачную в покое! — крикнул Романза. — Здесь мы позволяем им разгуливать где угодно.
Он не стал затевать спор. Изуродованная женщина приковывала его взгляд магнитом, иначе он бы взбежал на веранду и, выставляя себя дураком, стал участливо ощупывать Романзу. «
Призрачная женщина за его спиной хихикнула и зашипела. Они смотрели, как она зашагала по глинистой равнине, выставив вверх одно плечо, — небрежный штрих на фоне маслянистой земли.
Нет, не Найя.
— Приветствую тебя, радетель!
Из дома вышла та же ведунья, что отстранила его от двери. Она показалась ему еще толще, чем раньше, и совсем низкорослой. У него возникло мимолетное впечатление, что плечи ведуньи струятся, словно тело было не вылеплено из крепкой плоти, а соткано из воздуха. Она нежно положила голову Романзе на плечо и похлопала его по руке, потом выпрямилась и устремила немигающий взгляд на Завьера, поднявшегося на веранду. Темно-розовые глаза засверкали и округлились, как у осьминога. Голову покрывала тяжелая пурпурная повязка, глаза накрашены, как у ведуний судьбы: толстые черные мазки, придававшие ей сходство с кошкой, и белая полоска на нижнем веке. Романза улыбнулся и прижал ее к себе. Парнишке очень хотелось обнять хоть кого-нибудь — он этого и не скрывал.
Как же быстро можно научиться заботливой ласке.
— Наставница, — произнес Завьер, не зная, как еще к ней обратиться.
Она слегка похлопала себя по обширному животу.
— Обычно меня называют Пушечное ядро, как плод дерева[5]. — И она кивнула на шарообразные клейкие плоды на вьющихся ветвях дерева, которое он не признал. — Это прозвище мне дали в семье. Так им хотелось меня осрамить, и они до сих пор злятся, что ничего у них не вышло. — Она взглянула на него с легкой улыбкой. — Ну, видишь, мальчуган вполне здоров.
— Здоров ли?
Она была опрятная, компактная. Завьера забила нервная дрожь. Будь проклят тот, кто сказал, что он мягкотелый.