Леони Росс – Один день ясного неба (страница 45)
— Что это? — Сегодня он довольно часто задавал этот вопрос.
Огромный глаз лениво подплыл к его ступне, остановившись около мизинца. Бесстрастный всезнайка. Наемный соглядатай. Он ощутил, как дрожало неведомое существо, проплыв мимо его лодыжек и скользнув по ним длинным твердым хвостом.
Он снова стал вполголоса ругаться, неспешно и с расстановкой.
— Я по твоей милости наступил на проклятого ската? Парень, как только я вылезу из воды, я тебя точно прикончу!
— Да? Ему все равно!
— Ему все равно?
— Может быть, ему не понравилось, что ты вторгся в его владения. Но он красавчик. Видишь, какой он удобный? Мы можем на нем далеко уплыть!
Скат трепыхнулся, и Романзу подбросило вверх. Одна его нога съехала с морского зверя и ушла под воду, но всего лишь по щиколотку, потому как что-то удержало его ступню, и он, найдя новую опору, выпрямился, словно диковинный водяной кот. Его черные глаза забегали.
— Вот видишь? Но чтобы научиться такому, требуется время.
Какое теперь это имело значение? Им удалось устоять на морском звере, продолжавшем упрямо плыть вперед. Небо над ними набрякло, затянувшись рваными белыми облаками. Он почувствовал, как скат увеличил скорость, звенящая тишина сменилась свистом ветра. Они стояли на спине ската и дурашливо улыбались. Завьер остро почувствовал уязвимость собственного тела, покрытого мягкой кожей, и свою полную беззащитность в случае нападения: его колени легко было сломать, шею свернуть, живот проткнуть. Выжить в такой ситуации — это было как выигрыш в азартной игре, невероятное чудо. Он сдернул сумку с макушки и, тряхнув головой, высвободил дреды.
— Да! — завопил Романза. Взметнувшаяся на ветру коса хлестала его по щекам. — Ого-го, да!
— Мой отчим любил скатов, — сказал Завьер. — Он как-то повез мать в море полюбоваться скатами. И морскими коньками — их он тоже очень любил.
Он заговорил быстрее обычного, сам не понимая почему.
— Им вместе было здорово. Он был хороший человек.
Пьютеру нравилась простая красота скатов; он считал, что никакую морскую живность не следует убивать. Почему же он, зная эту его особенность, никогда не одобрял его неприятие рыбалки?
Шершавая спина ската скользила под их ногами.
— Когда я был совсем маленьким, отец водил меня в казино, — весело вспомнил Романза. — Я говорил ему, когда игроки жульничали. — Он скроил гримасу. — А он никогда не считал это плутовством. Говорил, что они просто пользуются своим преимуществом. Эти жулики умудрялись сдавать себе лучшие карты.
— Совсем маленьким — это сколько тебе было?
— Шесть или около того.
Романза вздохнул. А Завьер подумал, что если бы они сейчас не оказались здесь, он не услышал бы этот звенящий смех. Над их головами с громким криком парила чайка. Огромный косяк черных и золотистых рыб кружил вокруг ската, вытворяя яростные пируэты.
Он слышал, что близ Мертвых островов есть места — не везде, но кое-где, — где тебе кажется, что ты почти добрался до берега, потому что вода становится черной, а рыбы белыми, и волны прибоя приобретают белые шапки, а водоросли чернеют сквозь толщу воды, и по мере того, как ты подплываешь к суше, небо словно выворачивается наизнанку: облака становятся черными, а небо белым, и протянутые к тебе руки, чтобы вытащить тебя на сушу, белые, и песок белый, как и местные дети, и ты видишь лишь белые зубы, белые десна и белую одежду, и черные ноги, и белые апельсиновые деревья, из плодов которых давят белый апельсиновый сок, и белых диких свиней с черными ушками или, наоборот, черных с белыми ушками, а временами, когда тебе кажется, что ты свихнулся, ты замечаешь серебряный проблеск или пурпурный, и возникает лицо местного жителя с острыми скулами и пронзительными глазами в розовом, оранжевом или черном обрамлении.
Завьер заглянул в глубину и затаил дыхание. Вода была черная, а рыбки — белые.
— Я скучаю по отцу, — кашлянув, признался Романза.
Все менялось на глазах. Мир терял все цвета — так мука высыпается сквозь сито.
— Он умер?
— Нет.
Этого слова было достаточно.
«О боже!» — воскликнул пролетавший мимо буревестник. Его крик напоминал этот возглас.
Романза потер губы.
— Я не нравлюсь себе таким, какой я есть. Мне все в себе не нравится!
— И что именно?
— Здесь какое-то время свет будет странным, — предупредил Романза. — Надо подготовить глаза. Два раза зажмурься.
— Я уже вижу, как меняется вода…
— Давай!
Зажмурился.
— Сейчас будем на месте.
Зажмурился снова.
Они были на месте.
Вздрогнув от неожиданности, Завьер поскользнулся, свалился со ската и погрузился в черную воду по пояс. А Романза изящно сошел с рыбы на бревно, а потом перепрыгнул на белоснежный песок. Сделай он пируэт, как цирковой акробат, и крикни «
Завьер опять зажмурился. Краем глаза он заметил, как, блеснув спиной, скат развернулся и неспешно поплыл в открытое море. Завьер побрел по колено в странной черной воде и, прикрывая рукой глаза от сверкающей белизны суши, дошел до кромки прибоя; голова все еще слегка кружилась, а в ушах все еще звенел небесный смех.
Романза резко остановился. Завьер налетел на него и упал бы, если бы не обманчиво сильная рука худого паренька, выброшенная назад и удержавшая его от падения. Оба покачнулись, коса парня стегнула по их плечам.
Раздался кашель.
Завьер стал яростно тереть глаза, надеясь, что они привыкнут к кромешной белизне. Парнишка упал на колени.
— Романза?
Тот кашлял все быстрее, сильнее, надрывнее, словно лаял. Романза взглянул на него и вытер губы рукой.
— Я… — Кашель. — Я…
Все его тело буквально сотрясали приступы кашля.
— Я… я… не могу…
Его рука была покрыта серой землей и слюной, изо рта текла темная жидкость.
Отцы и отцы. Он рассказал Пьютеру про синелицего. Зачем рассказал? Их семья жила обычной жизнью, даже житейские невзгоды были самые обычные: после школы он носился по улицам с другими мальчишками, ел и пил в любом доме, где топили печь; получал по башке, если не мог быстро ответить на вопрос или грубил взрослым; глядел, как старики обмахивались веерами, сидя в теньке, и вскакивали, заслышав стук костяшек домино за игровым столом; мылся перед сном, держа в чистоте нижние этажи, чтобы не воняли, а вечерами все собирались за семейным столом ужинать. Зачем он ему рассказал? В конце концов, синелицый давно уже был в прошлом, и никому не следовало про него знать.
В тот ужасный вечер он пришел домой, где все казалось вроде как обычно, но нет. Его отцом был Пьютер, а другим его отцом был тот синелицый, кто расплавился в лесу на Мертвых островах. Его мать хотела, чтобы он стал радетелем, но ему этого не хотелось; для него это было слишком непомерной, недостижимой целью. Ему ведь было всего лишь десять лет. И почему ему показалось, будто кто-то его всего обжег, и почему потолок в доме хищно раззявил свою беззубую пасть?
— Да у тебя жар, — укоризненно проворчала Трейя. — Вот что бывает, если слоняешься ночами по улицам, словно дикий фазан!
В его жизни еще не бывало проблемы, с которой Пьютер не мог справиться. Сломанный палец или издевки одноклассников, правила игры с собакой в апорт, скрипучая дверь или яблоня, которая перестала плодоносить. И, может быть, Пьютер что-то знал о том, почему он увидел в баре мужчину, как две капли воды похожего на него. И не откладывал ли он решение конкретной загадки, не рассказав о ней отцу?
Если он не сделает хоть что-то, он себе этого не простит.
— Пап?
— Что, Зав?
— Ничего.
— Ладно.
— Пап?
— Что?
— Мама водит меня в бар каждый вечер, когда тебя нет.
Пьютер взглянул на него, отвлекшись от старой колыбельки, которую решил починить. Он был такой человек, которому если что-то втемяшится в голову, то он будет эту мысль обдумывать и обсасывать вопреки всякой логике. И вот он как-то решил, что в один прекрасный день его мальчики женятся и старая колыбелька пригодится их женам.
Завьер продолжал, потея от волнения:
— Я там вижу мужчину, он очень похож на меня, у него синее лицо.
Пьютер кивнул и принялся сосредоточенно чистить свой хвост, облизывая его языком.