Леони Росс – Один день ясного неба (страница 23)

Магический дар, насмешливо фыркала ее мать, повернув голову на сто восемьдесят градусов, точно сова, как она всегда делала, когда злилась. Чересчур много дара в моем доме, выметайте его отсюда!

Анис остановилась перед подносом с детскими погремушками, смахивавшими на гору апельсинов, и взяла синюю шкатулку, умостившуюся между ними. Дно шкатулки было разбито на несколько отделений, покрытых тонкими слоями душистой ваты. Она осторожно их отодрала. В шкатулке хранились игрушечные бабочки! Она вертела шкатулку в разные стороны, любуясь мягкими контурами крылатых существ: мясистые тельца, крылышки в полоску и в крапинку, ярко-изумрудные, пурпурные и шоколадно-коричневые. На филигранных крылышках виднелись прожилки, тоненькие вены и пятна лазури, настолько ядовито-яркой, что лизни их, она бы обожгла кончик языка; эти бабочки казались такими необычными, что даже не верилось, что они никогда не были живыми.

Она сняла лист бумаги, которым была накрыта одна из приготовленных к отправке пустых коробок. Накладная груза, который после упаковки по коробкам должен был отправиться на склад на Мертвых островах. Двести таких игрушек и сто других. Завизировано: Тан-Тан Жозеф. Она провела пальцем по подписи мужа. Тан-Тан любил повторять, что все взрослые жители архипелага должны в ножки кланяться работникам фабрики, потому что благодаря их труду страна живет и процветает. «Ты хоть знаешь, сколько игрушек продается за границей, Анис?» И когда она спрашивала сколько, он только мотал головой и закатывал глаза.

Представив себе его среди этой мельтешащей красоты, она смягчилась. И как она могла забыть, что ей нравилось в нем больше всего? Он умел делать вещи своими руками. Это же не просто игрушки. Это произведения искусства, создаваемого на острове, и она знала, как он гордился тем, что вносил в это и свою посильную лепту. Она погладила мягкую шелковую спину черного краба, ощутив каждую деталь его рубиновых глаз и небольших клешней. Она вторглась в частную собственность, как взбесившаяся хутия, прорывшая лаз под стеной, о боги! По ее локтю чиркнула кукольная юбка, и она поежилась.

Ама Тете обычно пожимала плечами и говорила, что мужчина, когда садится, раздвигает ноги, потому как там ему кое-что мешает. И как мужчины стеснялись признаться, что им больно, если они случайно зажимали тестикулы. Они с Тан-Таном были не в лучшей форме. Но обрюхатить другую женщину и этим гордиться, — как такое может быть? Нет, он ответственный мужчина, который умеет не распускать свои сокровища, он бы с ней так не поступил. Он же своими руками смастерил зеркала для их спальни. «Это чтобы ты любовалась собой, красотулечка моя!» — вот что он тогда сказал, прижавшись к ее шее.

Она стояла в смущении. И что ей теперь делать? Вернуться домой, сесть за кухонный стол и ждать… чего? Новой лжи? Как покорная женушка? Она не знала, где он сейчас и как долго будет отсутствовать.

«Если мужчине нужна кухарка, пусть…»

За окном стояла женщина и красила.

Анис присмотрелась к ней. Женщине с виду было лет тридцать с небольшим, босая, в коричневой мужской рубахе с открытым воротом, доходившей до голых сияющих бедер. Она была так поглощена работой — окунала большую кисть в банку с краской и что-то писала на стене здания, — что даже не заметила наблюдавшую за ней Анис.

Завьер Редчуз, вот кто это сказал! Стоял и улыбался ей во весь рот. Господин радетель. Смотри-ка, сколько времени прошло, а она все еще помнила слова того долговязого парня.

Она бы позволила мыслям о том парне подольше ее отвлечь, если бы краска на кисти, которую держала в руке женщина, не была такой ярко-оранжевой и если бы ее набедренный обруч — даже издали — не выглядел столь изысканным и дорогим украшением. Неужели это золотая вставка в причудливом орнаменте?

Было бы здорово узнать побольше об Оранжевом художнике, который на самом деле оказался Оранжевой художницей с золотым набедренным обручем.

9

Романза бежал рысцой по многоцветным зарослям, потом через иссохшую равнину. Мимо мелькали листья: желтые, голубые, оранжевые, красные, с серебристой изнанкой — он замечал каждый листок. Горечь вчерашнего вечера рассеялась, сменившись шумной суетой нового дня.

Очередная возможность для нелживых поступков, а значит, трудностей. Для моментов честности и риска. Для сопереживаний. Когда люди не могли громко высказать то, что у них глубоко внутри — а многие и не смогли, — он всегда искал проявления истинных чувств. Мужчина, согнувшись в три погибели, плетет из тростника стул. Ребенок напевает себе под нос. Животные сосут материнское вымя, испражняются, чистятся. Или кто-то плетет кружева или бренчит на гитаре. Утренний поцелуй на крыльце в знак извинения. Даже рукоприкладство.

У него была потребность познавать смысл вещей, поэтому он и беспокоился о Сонтейн. Возможно, хмуриться и врать накануне свадьбы — это нормально, у него же сроду не было невесты. Любовники-неприкаянные с Мертвых островов росли вместе, точно растрепанные ветром сорняки, не говоря лишних слов, их союз не был скреплен формальным обрядом. Ему были ведомы лишь чувства подобных ему самому и Пайлару. Но он не мог отделаться от ощущения, что Сонтейн приходила поведать ему нечто очень важное, но ей просто не хватило смелости. Может, она решила, что это ее девичьи проблемы и он их не поймет, и ему оставалось лишь надеяться, что она нашла подружку, которой смогла довериться. Их мать для такого дела совсем не годилась.

Он побежал быстрее, и заросли превратились в калейдоскопический танец разноцветья. Отсюда ни одна игрушечная фабрика Мертвых островов не была видна, но сегодня ночью он обязательно найдет ближайшую и заберется туда в поисках оранжевой краски. Ему нравилось воровать имущество отца, чтобы воспользоваться более качественной краской, чем у другого граффити-художника.

Когда кто-то начал исписывать оранжевыми словами местные заборы и стены, он поначалу смутился, а потом разозлился. Люди верили его сообщениям, и незнакомый подражатель, этот шелудивый кот, беззастенчиво воспользовался его репутацией. Но постепенно это стало его забавлять. Чужие надписи были нарочито озорными и бравировали остроумным ехидством, которого не хватало его сообщениям, — их автор щеголял простонародными словечками и высмеивал старомодные идеи. И это ему нравилось. Действовал явно его товарищ по духу, а он слишком долго ощущал себя одиноким.

Но месяца три назад тон сообщений изменился. Объектом критики стала система. Внимание приковывалось к обветшавшим домам. К планам урезать финансирование социальных программ. К нескончаемым проблемам с водо- и энергоснабжением целых районов, к незатихающим протестам по поводу низкой заработной платы. Романза нутром чуял, что таинственный художник метит в его отца, хотя Берти пока еще был неуязвим. Отец действовал быстро, прежде чем предъявленные обвинения могли получить подтверждение, и вел себя так, будто граффити вызывали у него озабоченность, и якобы был благодарен анонимному критику. Летели головы. Люди теряли работу. Он без утайки ссылался на протестные граффити в своих радиовыступлениях, которые некому было оспорить по причине отсутствия политических конкурентов, уверял, как это хорошо, что люди не боятся говорить о проблемах открыто, хотя лично он и не одобрял избранный дорогостоящий и деструктивный способ политической коммуникации.

Никто с ним не спорил, было достаточно и того, что граффити его бесили.

А потом внезапно один пропал, другой пропал — и так по всему архипелагу.

КАКОЙ ТВОЙ АЛЬТЕРНАТИВНЫЙ ВАРИАНТ?

Он, как и многие, с нетерпением ждал, когда же таинственный бузотер раскроет себя. А может быть, это женщина? Да, ему нравился и такой вариант. А что, если он наткнется на нее как-нибудь ночью на узкой тихой улочке, когда она танцующей походкой будет бежать ему навстречу? И что они сделают, чтобы выдать друг другу свою тайну? Кивнут, улыбнутся и пройдут мимо? Или она поймет, кто он, и поведет себя иначе? Написала бы она на стене то, что его тревожило, чтобы кое о чем напомнить его отцу?

Накануне его пятнадцатого дня рождения родители, как и все семьи, задумались, какую роль в жизни сына сыграет его дар. Как быть с ребенком, который умел распознавать ложь? Ему требовалась особая наставница, полагала мать. Та, у кого есть время и страсть для наставничества, а также безупречная репутация.

«Самое главное, — говорил отец, — ребенок должен быть полезен. Вы же сами знаете, наставница, что это за люди, будь они неладны! — пристально глядя на семейную ведунью. — Если люди считают, что от тебя никакой пользы, твоя жизнь превращается в ад!» Романза знал, что отец уже отвалил этой женщине кучу денег, рассовывая по ее карманам бумажки, вкладывая их в руки и даже не пытаясь этого скрыть. Деньги — за то, чтобы она во всеуслышанье объявила, что его сын силен и в один прекрасный день сможет взять бразды правления в свои руки. И сколько же стоила эта ложь?

Ведунья была женщиной практичной: деньги она взяла. И сказала правду. Его дар — глубоко внутри. Нам может потребоваться немало времени, чтобы определить для него правильное место в жизни. Но он может стать помощником начальника полиции. Ни один дурак мимо него не проскользнет.