Леони Росс – Один день ясного неба (страница 22)

Губернатор Интиасар и Лео Брентенинтон годами красили свои фабрики белой, синей, даже розовой краской, пока не появилось это зеленое чудовище, призванное слиться с лесистыми горами острова. Но в какой бы цвет ни красили фабричные здания, ничего не помогало: фабрики все равно торчали над горизонтом, привлекая внимание школьников, работяг и рыбаков. Когда она была маленькой, на острове располагалась только одна игрушечная фабрика, занимавшая небольшое здание у пляжа Карнейдж, и управляли ею Лео с женой. По утрам дважды в неделю игрушки выставляли на переносных стеллажах к радости всех детишек Попишо.

Вытянув шею, она пыталась заглянуть в слепые окна. Когда-то это был оживленный жилой район, симпатичное место, где во дворах гомонили отцы семейств, домохозяйки и детвора. Но когда здесь открыли фабрику, большинство жителей съехало. Поговаривали, что они получили от правительства откупные.

По обеим сторонам дороги до сих пор стояли, поскрипывая на ветру, заброшенные дома, где шуршали мыши и торчали сорняки, как волосы в ноздрях. И какими же тихими и пустынными казались здешние улочки на фоне закрытой фабрики! Если бы она подумала хорошенько, то догадалась бы, что по случаю торжеств в день свадьбы дочери Интиасара фабрику закроют, как и вообще все заведения в городе, хотя утром она могла бы и засомневаться, увидев, как Тан-Тан деловито забросил за плечо рабочую сумку. С его стороны это был хитроумный обман. Раньше она никогда сюда не приходила. Да и он никогда ее не обманывал.

«Как ты догадалась?»

А куда же еще он мог пойти, а?

«Пошел к своей женщине на завтрак».

Готовила Анис плохо. Ведь она продолжала род женщин, которые всегда были слишком заняты. Если верить семейной легенде, когда ее бабушке Ама Тете исполнилось сорок, она вообще перестала готовить — р-раз и все! Она заявила, что чем скорее жены научатся жить, питаясь одним воздухом да слюнями, тем скорее их зауважают мужья. Анис никогда не чувствовала себя на кухне у Тан-Тана комфортно. Может быть, если бы она была хорошей стряпухой, хорошей женой…

«Если мужчине нужна кухарка в доме, пусть наймет, да? Или пусть сам готовит, если уж ему так хочется».

Кто же ей такое сказал? Ответ вертелся где-то в глубинах памяти.

Она вошла в фабричные ворота, сама не зная, чего хочет добиться. Закрыто значит закрыто. А что, если Тан-Тан сейчас подойдет к дверям и ее увидит? Спросит, что она тут делает и почему отвлекает от сверхурочной работы. «А почему бы нам снова не попробовать сделать ребенка, а, Анис? Ты же сможешь, если захочешь».

Анис стукнула кулаком по зеленой двери. Дверь распахнулась внутрь так мягко, что она едва не потеряла равновесие. Браслеты на ее руках зазвенели: тяжелые кольца, инкрустированные камушками, кусочками кости, ракушками и железками, сделанные из старых резиновых колесиков и высушенных на солнце стручков с черными семенами. Однажды она сильно шваркнула правой рукой в браслетах мужчину, который попытался потереться о ее бедро.

— Эй, кто-нибудь?

В начале длинного коридора стоял письменный стол, как безмолвный часовой. Она прошла мимо него чуть ли не на цыпочках.

— Здесь есть кто-нибудь?

Если Тан-Тан и в самом деле окаянный обманщик, здесь должны были обнаружиться улики. Признаки его обмана. Здесь находился его рабочий кабинет, а там ведь должны найтись комод с вещами, вешалка, какие-то приметы его тайной жизни. Она может застукать их вдвоем. За его, так сказать, сверхурочной работой.

Но это же фабрика игрушек. От волнения у нее свело челюсть.

Она шла мимо комнат с коричневыми столами и стульями. Никаких личных вещей, пол с дешевеньким покрытием сиял чистотой, гулким эхом отзываясь на ее шаги. Может быть, она наткнется на охранника, дремлющего под грейпфрутовым деревом на заднем дворе. На Попишо люди обычно не запирали двери, — но это же владения Интиасара и Брентенинтона, да и вообще все здесь давно было не так, как раньше. Кто бы посмел вторгнуться в святая святых островной индустрии?

«Я вот посмела», — подумала она.

«Ты в своем праве», — проговорил тихий голосок.

Дальше коридор раздваивался. Недолго думая, она свернула направо, вполголоса повторяя старую считалку. Налево пойдешь — любовь найдешь, направо — беду накличешь. Ей не хотелось искать проклятую любовь.

«Так говоришь, ты больше не любишь Тан-Тана?»

«Не говори глупостей».

«Ты это сама говоришь».

«Я? Никогда!»

Если мужчине нужна кухарка, пусть наймет! Или сам себе готовит. Теперь эта короткая фраза вертелась в ее голове круг за кругом. Бабушка бы одобрила.

Она чуяла запахи краски, масла, дерева и металла, горячего стекла и мужского и женского пота.

Когда ей было одиннадцать, она пришла из школы домой, и отец сказал, что пропали игрушки Лео, большое чучело вороны улетело, а ее кукла треснула. Она мрачно поглядела на отца, почувствовала, как из живота подступила тошнота, как будто отец отобрал у нее пупок, и сказала, что он ей больше не нужен. А зачем отец разговаривал с ней как с дурочкой?

Не лги, так указано в его Библии.

А подружки шепотом рассказали, что пришли люди Интиасара и забрали все игрушки. И одна маленькая фабрика Лео разрослась сначала до четырех, а потом до шести, как будто игрушки, которые забрали люди Интиасара, заполнили фабричные здания, и те стали множиться, словно надуваемые ветром, но никто не объяснил, почему игрушки больше не предназначались для детей Попишо. Но зато много говорили про партнера Лео — Бертрана Интиасара, вернувшегося из дальних стран, женившегося, имевшего многообещающие деловые бизнес-планы, которые могли пойти на пользу всему обществу. И выдвинувшегося на должность губернатора. Говорили, что он еще очень молод, но она уже тогда знала, что это был тип, который всегда получал что хотел, потому как что он мог такое внушить преподобному Латибодару, чтобы тот солгал?

Она дошла до двери в конце правого коридора, обещавшего накликать беду, распахнула ее и обмерла.

Перед ней, словно церковный зал, зияло пустотой огромное складское помещение. Стены были ровно выкрашены голубой краской. Прямо как небо, даже лучше. Высокие и широкие окна от пола до потолка. Она увидела над головой пухлые белые облака, кожей ощутив жару за стеклами, покрытыми испариной. Повсюду валялись пилы и прочие режущие инструменты, конвейерные ленты, молотки, клеевые пистолеты, мешки с материалом и разнообразные вещи, с помощью которых делали другие вещи. Но все это не шло ни в какое сравнение с представшим ее взору великолепием.

Аккуратно лежавшие на полу игрушки ждали, когда их упакуют в коробки. Бесчисленные ряды игрушек, похожих на цветочные поля.

— Здесь есть кто-нибудь? — прошептала Анис.

Она двинулась по гигантскому цеху. Сколько же тут было всего — глаза разбегались! Виртуозно вырезанные бриги с красными и синими шелковыми парусами, которые не утонут и не порвутся под порывами ветра, большие желтые игрушечные сундучки, набитые вязаными мышками и попугайчиками, со смешными скрипучими петлями, пахшие сандалом, отчего у нее защекотало в носу, и она невольно чихнула. Она остановилась и поднесла к губам искусно сплетенный детский гамак, прошептав тайные пожелания, которые она не могла даже про себя выговорить, тем более осознать. Наборы деревянной азбуки, каждая буковка которых была так изящно вырезана, что это нельзя было назвать иначе как ювелирной работой. И крутящиеся колеса с подвесками в виде резных солнц и груш, свисавших толстыми пучками. Куклы с мягкими животами, издававшими жалкие всхлипы, когда она их стала поднимать. Кукольные столики и стульчики в форме живых существ: не котов или собак, а коз, и ос, и еще каких-то диковинных зверушек, каких она никогда раньше не видела, с мягкими мордочками, кучерявой шерстью и двумя хвостами. Длинноногие марионетки с огромными ногтями, черными глазами и деревянной кожей, пускавшиеся в скрипучий танец, в котором трясли всеми конечностями, когда их дергали за проволочку сверху. Коробки с фейерверком — она тотчас вспомнила, что в ее детстве фейерверки были обычной забавой, их устраивали по любому поводу, — о, боги, боги, куда же пропали все фейерверки на Попишо? Бешеная круговерть серебристо-голубых молний в небе и алых искр. Небо, полное тающих желтых лун, капавших на волосы и лица и превращавшихся в карамельные потеки. Фейерверковый кит — она однажды видела в океане настоящего кита, но очень далеко, — этот фейерверк тяжело падал сквозь кроны деревьев высоко над головой, изрыгая струи огня, похожего на воду. Мужчины, запускавшие фейерверки в небо, были в восторге и пахли гарью и сахарной водой.

Ее детям — ее дочерям — понравилось бы глазеть на фейерверк, взяв ее за руки.

Пурпурно-черные вороны сидели рядком на полке у нее над головой, словно готовые взлететь.

Она схватила одну из них за шею, ощутив ее шелковистые перья, крепко прижала к груди и заморгала, силясь не расплакаться, потому что у нее на глазах уже выступили слезы. Потом она постучала в звонкий барабан. Она вспомнила, что у нее когда-то был точно такой же, на нем можно было играть, или на нем тебе играли, когда ты куксилась, или злилась, или грустила. Ее барабан обычно выбивал дробь перед ужином, словно уставал от тишины и решал устроить веселую вечеринку. Этот барабан поразил дядю Кура — и тогда он взрезал его, но не нашел внутри ничего, кроме воздуха.