Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 99)

Уж вел с плотовщиком переговоры: пусть подвезет их до Спессарта за пачку трубочного табаку. Это была нешуточная цена за проезд. Плотовщик подмигнул ребятам, и вся компания мигом очутилась на плоту.

Пока Руфь жила в Вюрцбурге, Давид не баловал ее своими посещениями, да и заходил он всегда на несколько минут. Но с ее отъезда прошло уже три месяца, и мальчик затосковал. Чуть не плача, рассказал он Ужу, что обещал сестре навестить ее и хочет сдержать слово. Тогда ученики решили совершить экскурсию в Спессарт. Идея отправиться на плоту принадлежала Ужу. Не первый год мечтал он о таком путешествии.

Управляемый молодым плотовщиком, который стоял впереди под брызгами кипящей пены, плот стремительно проскочил через запруду под старым мостом и несколько минут спустя плавно заскользил по широкому плесу, мимо Иоганнина сарайчика и женского монастыря «Небесные врата». По этим местам проходила Руфь в прошлом году, совершая свой горестный путь обратно, в родной город. Миновав их, она увидела Иоганну, мывшую ноги в реке.

Ученики рассыпались по всему плоту, никому не сиделось на месте. Здесь Майн делал крутую петлю. Издали казалось, что огромный плот, усеянный скачущими древесными блохами, врезался в поросший виноградными лозами холм, еще окутанный голубоватой утренней дымкой. Нужна поистине акробатическая ловкость и незаурядная сила, чтобы провести через речную излучину даже и вдвое меньший плот. Плотовщик всеми силами налегал на багор, однако на середине излучины их так относило к берегу, что дюжего парня на целый метр поднимало в воздух, причем плот под его ногами уходил все дальше и дальше. Лицо коренастого молодого плотовщика было таким же суровым, как его работа.

Пройдя излучину, плот снова спокойно заскользил по быстрине. Высоко в небе его провожала серая цапля; неподвижно распластав крылья, она описывала широкие круги, словно маленький небесный конькобежец.

Утро было серое Катарина продрогла. Уж накинул на нее свой пиджак. Он заботливо застегнул его на все пуговицы, поставил воротник и осторожно вытащил наверх волосы девочки, крепко перевязанные темно-красной бархоткой. Катарина была в своем голубом ситцевом платьице, доходившем ей до колен, и в выкрашенных красной краской буковых сандалиях, изготовленных для нее Ужом в мастерской его хозяина Лэммлейна.

Посреди плота стояла будка из свежего елового теса, с нарами и треногой печуркой. Ученики захватили с собой большой круг сухой копченой колбасы — остатки цвишенцалевского склада и ковригу хлеба. Все уселись вокруг печурки. Плотовщик позволил им развести огонь. Отрезав от колбасы половину, Петр разделил ее между всеми, отхватив для плотовщика кусок потолще. Катарина вызвалась его отнести. В своих деревянных сандалиях она то и дело оступалась на гладких скользких бревнах. А так как с ней пошел Уж, она балансировала даже больше, чем нужно. И вдруг упала прямо на своего спутника. Высвобождаясь из этого невольного объятия, они обменялись беглым взглядом. Каждый из них в этот миг обнимал, казалось, свое будущее.

Солнце поднялось из-за гряды холмов, и спящая долина озарилась ярким светом. Возделанные поля, коричневые, желтые, нежно-изумрудные, тянулись вплотную друг к другу от самого горизонта: широкие внизу, они, постепенно сужаясь, стягивались вдали в тонкую черточку, словно нарисованную цветным карандашом. Сильнее запахло водой.

Плот тихо скользил по извилистой реке, мимо прячущихся в зелени деревушек, мимо солнечных склонов, на которых произрастал знаменитый франконский виноград, мимо живописных развалин древних замков и средневековых городков. Ни один дом здесь не был разрушен. Война миновала этот край.

После полудня стало припекать. Давид и Уж разделись. Они еще дома надели трусы. Оба широкоплечие и худенькие, мальчики плавали, как рыбки. Не устояла и Катарина. Она сбросила с себя платье за деревянной будкой. Из своего светло-желтого купального костюма она уже давно выросла, и он сильно обтягивал ее тоненькую фигурку. Уж с некоторых пор упрашивал Катарину, чтобы она его разок поцеловала — один-единственный, — но безуспешно. Выкупавшись, они снова легли рядом, погреться на солнышке.

— Поцелуешь, если я проплыву под плотом? — спросил он.

— Ну где тебе!

— А ты тогда поцелуй, когда я проплыву,

— Куда поцеловать?

Он показал на щеку.

— Или куда хочешь…

Катарине понравилось, что он ради нее собирался проплыть под плотом… Она закинула руки за голову и с наслаждением потянулась.

— А вдруг ты потонешь?

— Вздор, я могу больше минуты пробыть под водой. Идет?

Она посмотрела на него.

— Но только один раз и потом уже никогда в жизни.

Он прошел к переднему краю плота, нырнул и вынырнул с другой стороны, чуть ли не у самого конца плота, который прошел над ним. Катарина поднялась и ждала, не дыша. Увидев его, она вздохнула с облегчением:

— Святители-угодники!

Потом они снова легли рядом, и он потребовал:

— Ну, а теперь ты должна.

— Да ты же мокрый.

— Ладно, когда обсохну.

— А мама что скажет, как думаешь?

— Можешь не говорить ей.

— А если она требует, чтобы я все ей говорила, должна же я ее слушать!

— Ладно, не заливай, просто ты не хочешь сдержать слово.

Катарина презрительно повела плечиком и вскочила. Она грациозно, танцующими шажками прошла по стволам за будку, набросила на себя платьице и присоединилась к мальчикам, сидевшим возле кипы пеньки. Засунув руки в карманы, подошел и разочарованный Уж, стараясь скрыть свое разочарование.

Катарина не удостоила его взглядом. Положив руку на плечо своему другу Петру, она с увлечением рассказывала ему какую-то бесконечную историю о том, как она в лесу заблудилась и чуть не умерла от страха.

Часам к шести вечера поблизости от перевоза ученики покинули плот. На Катарине опять был пиджачок Ужа.

Они вышли на северную сторону и поднялись вверх по каменистому сырому склону, тому самому, по которому спускалась Руфь, направляясь в Вюрцбург, — и скрылись в лесной чаще.

Дом в Спессарте стоял посреди вырубки, у большака, пересекающего весь лес из края в край. Сто двадцать лет тому назад здесь был постоялый двор для извозчиков. Среди окрестных жителей еще до сих пор сохранилось предание о том, что хозяин постоялого двора убил знатного путешественника и скрылся с его деньгами за границу. Дом уже много лет пустовал.

Три деревенских бургомистра, с которыми договаривался Мартин, перестроили дом до основания. Со всей местности отрядили каменщиков, кровельщиков и маляров. Поставили новый забор, окопали все деревья в саду и в конце мая успели еще засадить огород поздними овощами и картофельной рассадой. Стекол не нашлось, зато новые ставни, выкрашенные в зеленый цвет, были плотно пригнаны, а огромная изразцовая печь в столовой, выведенная во второй этаж, обогревала и верхние помещения. Дров было вдоволь.

Это была не та белая вилла, о которой мечтал Мартин, и, когда он возвращался домой, Руфь не ждала его у садовой ограды, не встречала поцелуем. Но по сравнению с деревянной сторожкой это был монументальный дворец из темно-серого гранита, построенный на века.

Белая детская коляска, унесенная учениками с чердака аптекаря Адельсгофена, стояла в саду под яблоней. Руфи удалось убедить фрау Бах, что ребенку Иоганны будет лучше в Спессарте, чем в дощатом закутке подвального помещения, а тем более — под постоянным наблюдением врача.

Руфь вышла в сад с бутылочкой молока. На ней было короткое до колен платьице из домотканой холстины — подарок крестьянки, которую пользовал Мартин. Счастливая, наклонилась она над пухлыми розовыми щечками. Малютка уставилась на нее голубыми глазками и вдруг заулыбалась. Она сразу же обеими ручонками ухватилась за бутылку.

Покормив девочку, Руфь взяла ее на руки вместе с конвертом и, когда Мартин, подъехав к дому, соскочил с велосипеда, она и впрямь ждала его у садовой ограды с ребенком на руках. С той лишь разницей, что ребенок не был его ребенком, а жена не была женой.

Он ввел велосипед в калитку. На руле висела его «касса» — сумка, в которой он привозил домой молоко, яйца, масло, а порой и курицу, домашнюю колбасу или копченый окорок, гонорар за труды. В доме был глубокий погреб, где и среди лета сохранялся холод.

После обеда они сидели в столовой у изразцовой печи, в которой потрескивали толстые поленья. Мартин при свете керосиновой лампы работал над биографией отца, видного психолога, чьи труды по криминалистической психологии трактовали этот предмет с социологической точки зрения. Руфь тоже работала. Воспоминания об Аушвице и публичном доме больше не тревожили ее. На стенах висели ее последние картины, написанные уже в новой, нереалистической манере, вносившей свою, отличительную ноту в гармонию линий и красок.

Заслышав в саду шаги, оба насторожились. Мартина частенько и ночью вызывали к больным. Он открыл парадную дверь. Двенадцать учеников вместе с Катариной ввалились без церемоний, словно долгожданные гости, чей поздний приход никого не может удивить. Было уже десять часов вечера. Они долго блуждали, прежде чем добрались до цели. Давид после смущенного молчания объявил сестре:

— Ребятам захотелось повидать тебя. — А когда она погладила его по голове, покраснел, отвернулся и стал рассматривать что-то на потолке.