Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 100)

Гости были зверски голодны. Катарина с кладовщиком спустились за Руфью в подполье. Кладовщик только руками развел. Его полки в монастырском храме давно пустовали. Поднимаясь наверх, он шепнул Катарине:

— Надо будет приняться за крестьян. У них, видно, есть что взять.

Яичница исчезла, как по мановению волшебной палочки. А потом Руфь принесла одеяла и старые мешки из-под картофеля. Ученики уснули на китайском ковре в столовой. Катарине Руфь постелила у себя в спальне, на старинной кушетке. Девочка так и легла в своем желтом купальнике. Но, едва забравшись на кушетку, она вопросительно посмотрела на старшую подругу, кивнула и мигом перебралась к ней на кровать. Руфь загасила лампу.

— В лесу было так темно и страшно, — рассказывала Катарина, блаженно вздыхая. — Просто ужас. А недавно я была в лесу одна и заблудилась. И вдруг из-за кустов вышел какой-то человек… — Засыпая, младшая прижалась к старшей. Голова девочки покоилась у нее на груди, как Руфь и представляла себе тогда, в крепостном рву, сидя под терновником, осыпанным рдеющими ягодами. Осторожно обняла она спящую девочку. А через несколько минут заснула и сама.

На следующее утро Катарина с Ужом зашли далеко в лес. Они взобрались на высокий оголенный холм и залюбовались далью. Дубовый лес, сверкая красками осени, тянулся по горам и долам, к самому горизонту, словно взбаламученное штормом зеленое море, сбрызнутое золотым дождем. Рука в руке спустились они вниз и в изумлении остановились перед огромным, в три обхвата, вековым дубом.

Олень со своей самкой, идя к водопою, вышли на прогалину, по которой протекал ручей, прозрачный, как кристалл. Дети стояли метрах в десяти от этих лесных обитателей. Лань испуганно бросилась прочь, а исполинский самец так далеко закинул голову на длинной шее, что коснулся рогами шерсти на спине. Он искоса оглядел обоих детей и спокойно зашагал обратно, в родную чащу.

Катарина пугливо прижалась к Ужу.

— Святители-угодники! — шепнула она с облегчением, когда олень исчез за деревьями. И вдруг клюнула Ужа в щеку. — На, получай! — сказала она и убежала.

Но Уж не пришел в восторг от поцелуя, в котором она отказывала ему так долго и подарила лишь под влиянием страха и внезапного облегчения. Катарина мчалась во весь дух назад по лесной дороге.

Войдя в дом, Уж увидел ее в столовой. Вместе с Руфью она склонилась над деревянной ванночкой, поставленной на два стула. Вся поглощенная ребенком, Руфь одной рукой поддерживала его головку, а другой загребала воду. Капли стекали с ее руки, как будто она была стеклянная. Катарина спросила, затаив дыхание:

— Это та девочка, что была у фрау Бах, правда?

Руфь взяла ребенка из ванночки и завернула в мохнатую простынку.

— Это моя девочка! — И она прижала к себе ребенка, как драгоценную добычу.

Уж вернулся к остальным ученикам, сидевшим у лесного озера неподалеку от дома, и сказал:

— Если мы хотим еще до полуночи вернуться в Вюрцбург, надо сейчас же собираться.

Мышонок запротестовал: хорошо бы провести здесь еще денек. Но Давид, который в присутствии Руфи мучился и замыкался в себе, а вдали от нее тосковал, невесело буркнул:

— Поехали лучше сегодня.

Это решило вопрос.

По большаку к ним приближался джип. Водитель оглядывался по сторонам, очевидно искал что-то. Это был Стив. Он взял у товарища машину, часа за два доехал сюда из Вюрцбурга и расспросил в деревне, где живет Мартин. Поравнявшись с мальчиками, он медленно повернул машину к дому. На нем был красновато-коричневый костюм. Черты лица стали резче, у губ залегла новая, горькая складка.

После смерти Иоганны Стив добился разрешения усыновить своего ребенка и теперь приехал, чтобы увезти его к себе в Америку.

Руфь услышала шум мотора и с малюткой на руках подошла к окну. Приезд Стива застиг ее врасплох, она сначала обрадовалась, но тут же испугалась, как бы не пришлось отдать ребенка. Она стояла в рамке окна с малюткой на руках неподвижно, как изваяние.

Стив увидел свое дитя, и на него с новой силой обрушилась боль утраты, как в ту минуту, когда он получил телеграмму о смерти Иоганны. Губы его дрогнули.

Первые ничего не говорящие приветственные слова были для обоих лишь мостиком в жизнь, которая по-прежнему шла своим чередом. Войдя в столовую, Стив спросил, видела ли Иоганна ребенка. Руфь покачала головой.

— Иоганне в голову не приходило, что она может умереть. Она написала мне, что получила от вас письмо, что вы приедете и заберете ее с собой. Она была счастлива до последней минуты.

Эти слова облегчили горе Стива — и тут же удесятирили его. Новое существо, чье рождение стоило Иоганне жизни, лежало на коленях у Руфи и смотрело на него своими невинными голубыми глазками. Руфь протянула Стиву ребенка. Ей все еще не верилось, что она его потеряет. Увидев, с каким волнением отец прижал его к себе, она уже готова была отчаяться. Но в душе ее не угасала надежда: авось Стив приехал только повидать ребенка Иоганны и оставит его здесь, у нее.

Вернувшись домой, Мартин поспешил в столовую. Он еще в деревне встретился со Стивом, и тот все рассказал ему, добавив, что хочет поскорее вернуться в Вюрцбург. Он сразу же увезет ребенка в Америку. Кстати, подвернулась американская сиделка, уезжающая завтра на родину. Она берется присмотреть за ребенком в дороге.

— Моя жена очень привязалась к девочке, — сказал Мартин Стиву. — Ей будет трудно с ней расстаться.

Входя, он услышал, как Стив расспрашивает о том, что просила узнать сиделка, — получает ли ребенок уже твердую пищу, на пароходе он должен по возможности питаться так же, как дома. Последняя надежда покинула Руфь.

— Она уже получает манную кашку, а иногда и яичный желток.

Мартин провел рукой по волосам, слегка оскалив длинные зубы:

— Девочке будет хорошо на ферме, Руфь. Она вырастет в привольном краю, будет независимым, жизнерадостным человеком.

Руфь за последние десять минут узнала на собственном опыте, что любовь не отделима от эгоизма. Она печально кивнула и поспешила вон из комнаты. С чувством приговоренной к смерти укладывала она распашонки, фуфаечки и пеленки, наливала бутылку кипяченым молоком и одевала малютку в дорогу. Все это делали только ее руки.

Ученики построились перед домом, готовые в обратный путь. Вдруг прибежал крестьянский мальчик и сообщил, что с его отцом несчастье. При валке леса ему деревом придавило ногу. Нога посинела, распухла и страшно болит. Может быть, он уже кончился.

Мартин в величайшей спешке распрощался со Стивом и ребятами, молчаливо простился и с Руфью, которая неподвижно сидела в столовой с ребенком на руках. Он бережно погладил его по головке и опрометью выбежал из дому. Его чемоданчик с перевязочным материалом был привязан к рулю ремнем. Рядом побежал крестьянский мальчик.

Тронулись в обратный путь и ученики. Они и не заметили того, что произошло в доме. Экскурсия удалась на славу.

Стив сел за руль и включил мотор. Уж устроился рядом. Это была его первая поездка на машине. Позади села Катарина, оберегавшая корзину с ребенком. Руфь стояла у ограды. Она слабо помахала рукой в ответ. Автомобиль скрылся из виду.

Она вернулась в комнаты. Дом опустел. На кухонном столе валялась чайная ложка, которой она в последний раз давала ребенку желток. Немного желтка еще присохло к ложке. Руфь подержала ее в руке и снова положила.

Мартин застал Руфь в саду. Ока стояла подле детской коляски. Он подошел и без слов положил ей руку на плечо. Она припала к его груди и горько заплакала. Он обнял ее и стал целовать ее волосы, а потом наклонился и поцеловал в губы. Она не противилась.

XVII

Отец Иоанна писал в своей газете: «Отношения между Россией и Америкой за два «мирных» года стали настолько напряженными, что даже самые осторожные газеты за рубежом уже сегодня считают войну неизбежной. Весь мир опять — но только при полной перегруппировке сил — поделился на два лагеря, с Германией посредине. Распался на два лагеря и немецкий народ. Промышленники Рура, юнкерское сословие и крупные банкиры, давно уже породнившиеся семьями и искони составлявшие единый блок, который в 1933 году толкал и поднимал Гитлера к власти, делают ставку на войну; по расчетам этих господ, война должна экономически и политически поставить их у власти — прежде всего в собственной стране, где чуть ли не каждый второй встречный — соучастник и нацист, все свои надежды возлагающий на войну. Им противостоит германский рабочий класс, которому нужна не война, а социализм и миролюбивая Германия».

В конце сентября Христиан Шарф получил письмо, которое он тут же зачитал своему отряду. Бывший эсэсовец майор Блюм через своих курьеров разослал этот циркуляр всем руководителям гитлеровской молодежи.

«Поворот мировой политики в пользу Германии — совершившийся факт, — гласило письмо. («Он имеет в виду блок против России», — с торжеством заметил от себя Шарф.) До последующих распоряжений ваше дело — соблюдать спокойствие; державы-победительницы сами из кожи лезут вон, чтобы выручить национал-социалистское движение, и всякая провокация с нашей стороны была бы медвежьей услугой этой баснословно благоприятной для нас политике. А пока что закаляйтесь духом и телом, вербуйте новых сторонников и во всех отношениях «Готовьтесь к великому дню!»