Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 94)

— А как вела себя обвиняемая? Проявляла она признаки душевного расстройства?

Великан с высоты своего роста оглядел Руфь и покачал головой.

— Она была так же спокойна, как сейчас.

Следующим ввели Мартина. Вопреки всем правилам, он подошел к Руфи поздороваться — они давно не виделись. Руфь сказала: «Мартин!» Тон, которым она говорила, взволновал его, и он снова взял ее руку в свою.

Мартина не стали приводить к присяге, над ним тяготело подозрение в соучастии. Председатель спросил его:

— Вы состоите в сожительстве с обвиняемой?

— Фрейлейн Фрейденгейм живет у меня.

— Вы выражаетесь осторожно. Для вынесения справедливого приговора важно, чтобы суду был известен образ жизни обвиняемой.

Мартин оттянул верхнюю губу, оскалив слишком длинные зубы. С злой усмешкой он сказал, глядя куда-то в землю:

— Фрейлейн Фрейденгейм была угнана в Аушвиц, а потом в Варшаву, в публичный дом. Полагаю, что и эта сторона ее жизни должна быть известна суду — для вынесения справедливого приговора.

— О том пусть судят присяжные. Скажите, свидетель, вы в свое время собирались жениться на подсудимой?

— И теперь собираюсь.

Председатель обратился через голову Мартина прямо в публику:

— Раз вы так близки с подсудимой, вам, конечно, было известно, что она хранит у себя револьвер, рассчитывая убить Цвишенцаля? — Он впился глазами в Мартина. — Отвечайте же суду!

— Вы не ко мне обратились. Вы адресовались к публике.

— Предупреждаю, свидетель, вы можете навлечь на себя взыскание за неуважение к суду.

— Мартин ничего не знал, — крикнула Руфь, невольно вскочив со стула. Он обернулся, с радостью увидел на ее лице испуг и повторил за ней:

— Я ничего не знал.

— Расскажите суду без утайки, что у вас происходило в вечер убийства?

— Фрейлейн Фрейденгейм вернулась домой и сказала, что она убила Цвишенцаля. Мы сидели и ждали прихода полиции. А потом фрейлейн Фрейденгейм увезли.

Были допрошены оба полицейских. После того как они показали, что Руфь при аресте сама, не дожидаясь вопроса, созналась в убийстве, защитник равнодушно заметил:

— Никто и не отрицает, что подсудимая застрелила Цвишенцаля с заранее обдуманным намерением, находясь в здравом уме и твердой памяти.

Пока озадаченный прокурор испытующе смотрел на защитника, ввели свидетеля, наборщика Ганса Франка, кургузого человечка с ногами в виде буквы «х», круглой, коротко остриженной головой и мягкими губами, которые очень точно и аккуратно ложились одна на другую. Друзья знали его как честного и аккуратного человека, который во всем придерживается золотой середины, не отклоняясь ни вправо, ни влево. Своему сынишке — а тот был членом Тайного общества учеников Иисуса — он часто внушал, что не следует увлекаться примером этих головорезов. Ведь они восстают против закона.

— Расскажите, что произошло на рыночной площади в то воскресенье, когда были убиты родители подсудимой. Не то, что потом говорили, а все, что вы видели своими глазами.

— Было чудное воскресное утро…

— Этого вы можете не касаться.

Но свидетель, должно быть, приготовился и никак не мог расстаться со вступительными фразами.

— Была чудная погода, солнце ярко сияло, — начал он снова и указал на комнату для свидетелей. — Мы с моим приятелем Фаульштихом, он тоже член певческого кружка «Под кронами зелеными», торопились на спевку. Идем это мы по рыночной площади и только поравнялись с фонтаном, как вдруг слышим крики. Мы очень удивились, потому что, кроме нас, никого на площади не было. Обернулись и видим, что из Марктгассе движется человек сто, и все — к фонтану. Это не была правильная колонна, а просто разнузданная толпа. Крик, гам. Фрейденгеймы, муж и жена, находились в самом центре, и с ними фрейлейн Руфь, — мальчонку я сперва не заметил. У фонтана толпа остановилась. Цвишенцаль взмахнул хлыстом. Стало очень тихо. Он сказал, что подлецы-евреи хотели бы, чтобы Германия проиграла войну. «Ах, нет, нет!» — закричала фрау Фрейденгейм. И он ударил ее хлыстом по лицу. Господин Фрейденгейм хотел заступиться за жену. Тут Цвишенцаль начал хлыстом избивать их и до тех пор бил, пока оба не упали. А тогда и другие озверели. Били и хлестали плетьми и резиновыми дубинками. Каблуками наступали на лицо. А потом за ноги оттащили в сторону. И тут малыш… Я забыл сказать, что трупы оттащили к базарной тележке и швырнули на нее. А малыш…

— Ну что малыш?

— Он с плачем побежал за тележкой и все хотел на нее взобраться. — Губы наборщика дрожали. Он показал на пол. Но голос не слушался его, и он только пролепетал: — На мостовой… лужа крови…

— Садитесь, — сказал председатель и посмотрел в зал. Никто не шевелился, пятьсот лиц казались нарисованными на полотне. Руфь всем телом подалась вперед и смотрела неподвижно, как в тот день на площади, пять с половиной лет назад. Но вот она подняла голову: уже несколько минут как начал давать показания второй свидетель.

Черные кудрявые волосы слесаря Фаульштиха, исполнявшего теноровые партии в певческом кружке «Под кронами зелеными», были сильно прорежены сединой. Голос его выходил откуда-то из горла, и говорил он, точно жуя. Слова шариками выкатывались из маленького рта.

— …но первым ударил Цвишенцаль. В том-то и дело…

— А что случилось с обвиняемой?

Слесарь нерешительно посмотрел на Руфь.

— Цвишенцаль позволил себе… трупы уже лежали на тележке… Цвишенцаль… изодрал на ней блузку и рубашку. Блузку он совсем сорвал с нее и бросил в лужу крови.

— Там, конечно, было столпотворение, а вы ухитрились рассмотреть такие мелочи и, главное, помните их так ясно по истечении пяти с половиной лет?

— Этого нельзя забыть. И как она потом стояла перед мужчинами, полуголая, в крови — в крови своих родителей… — Он говорил, ни на кого не глядя, словно погруженный в раздумье. — Белая блузка, накрахмаленная…

Председатель улыбнулся:

— Вы и это запомнили? А протестовал кто-нибудь?

— Протестовал?.. — Свидетель опустил глаза. — У кого бы хватило смелости, хотел бы я знать? И что бы тогда с этим человеком сделали?.. Но кто-то вскрикнул… да так отчаянно… Это фрейлейн Иоганна, когда трупы поволокли за ноги.

— Вот видите, а ведь никто же ее не тронул. — И председатель приказал ввести Иоганну и Давида.

Иоганна должна была через три недели родить. Фрау Бах одолжила ей для явки в суд широкое черное платье. Давид, которому только на днях исполнилось двенадцать, приоделся в синий пиджак пятнадцатилетнего Ученого. Плечи пиджака свисали, рукава болтались, закрывая пальцы.

Председатель сказал:

— Вам, верно, трудно стоять… — и кивнул служителю, чтобы тот подал стул. Иоганна села. Давид нерешительно прошел три разделявших их шага и стал с ней рядом. Он потупил свой тонко очерченный лоб. Его блестящие черные волосы, гладко зачесанные назад, казались влажными.

— Вы жили в доме Фрейденгеймов? Где вы находились, когда пришли арестовать их семью?

— Мы сидели с Руфью в маленьком дворике за домом. Мы только что покормили гусей и уговаривались после обеда отправиться в Вайценгейм, в дворцовый парк, где лебеди. И тут пришел…

— Как была одета подсудимая?

Иоганна задумалась.

— На ней была черная юбка с белой блузкой. Такой же, как у меня.

— Белой? Вы точно помните?

— Мы только что купили себе одинаковые блузки. На распродаже у Шварцшильда на Эйхгорнштрассе.

— Так кто же пришел? Вы сказали, что кто-то пришел?

— Пришел Цвишенцаль. Он остановился на ступеньке крыльца и крикнул: «А, вот она, восточная принцесса!» Ударил хлыстом по ящику, на котором сидела Руфь и заорал: «Встанешь ты наконец?» Он назвал ее скверным словом, дернул за ухо, чтобы встала, и ударил по лицу, а потом еще раз, тыльной стороной руки. Ее родители стояли уже перед домом, а кругом одни нацисты. Их повели по Домштрассе, через весь город, до самого вокзала, а потом назад по той же Домштрассе и через Марктгассе на площадь. Народу все прибавлялось… А на площади…

— Кто ударил первым?

— Цвишенцаль. Это было сигналом. Как будто он дал знак остальным: а теперь забейте их насмерть…

— Вы хотите сказать, что у вас сложилось такое впечатление… А что было потом с младшим братом обвиняемой?

— Я отвезла его под Ашаффенбург в деревню, к знакомому крестьянину — мальчику было всего семь лет.

— А вам сколько было?

— Семнадцать.

— И вы теперь замужем?

Она улыбнулась.

— Нет, не замужем.

— Так, значит, девица? — Он посмотрел в зал и, выдержав красноречивую паузу, обратился к Давиду:

— В деревне, у крестьянина, тебя, конечно, хорошо кормили. А мы в городе и хлеба подчас не видали. Так что тебе, можно сказать, повезло. А теперь скажи: заметил, ты, кто первым обидел твою мамашу — тогда на площади?