Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 93)

На что Катарина с досадой воскликнула:

— Не выдумывай. Ты прекрасно знаешь, что брать больше нечего и не у кого.

То, что Уж пытался завербовать его в соучастники, окончательно сразило капитана. Он сказал с загадочной улыбкой:

— Ты, значит, предлагаешь мне работать вместе с вами?

— That's what I mean, captain.[30]

— Так вот послушайте, что я вам скажу. Воровство и теперь воровство. За него и теперь полагается тюрьма. Вы у меня насидитесь за решеткой до седых волос.

— Ну, это еще положим, — философски наклонив голову, заметил Ученый. — Больше трех лет за воровство не полагается. Это — высшая мера наказания.

— А ты не сынок ли судебного следователя Шолленбруха?.. Ба, приятель, — удивился капитан, узнав Давида, — и ты, оказывается, здесь?

Давид вместо ответа лишь презрительно повел плечом и будто нарисованными бровями, как бы желая сказать, что, само собой разумеется, он здесь.

Но капитан сразу же нащупал больное место Тайного общества учеников Иисуса. Он спросил, удерживают ли они часть украденного в свою пользу.

— Только самое необходимое и всегда в обрез, — ответил Петр. — От двух до трех процентов. Ведь и у нас ничего нет… Сами понимаете…

— А что составляет три процента от старых штанов?

Уж решил шуткой поднять упавшее настроение.

— Примерно одну копченую колбасу, — сказал он, показывая в улыбке красивые зубы. Но никто не засмеялся.

Все глаза были устремлены на капитана. Он сказал с нарочитой угрозой в голосе:

— На сей раз, по некоторым соображениям, вам ничего не будет, но обещайте мне покончить с этим раз навсегда.

Это означало, что Тайное общество будет распущено, а оно было им дороже всего на свете. Все молчали как убитые.

Тогда он воззвал к их чести:

— Мне достаточно одного вашего слова.

Петр возразил сдавленным голосом:

— Сейчас мы вам ничего не скажем. Нам надо собраться и проголосовать, чтобы все было… как полагается… Я хочу сказать, по-демократически.

Но у Ученого возникла новая идея, которую он сформулировал весьма изысканно:

— Ну, а скажем так: если долг и совесть не позволят нам, по случаю крайней нужды в городе, выполнить ваше требование, мы обязательно дадим вам знать. Хорошо? Такое предложение вас устроит?

— А тогда сажайте нас в тюрьму, — добавил Уж. В нем снова вспыхнул задор, и он перешел в наступление. — С мертвого, конечно, взятки гладки, но почему вы тогда выпустили Цвишенцаля на свободу? А мы еще прислали вам сигареты — seventeen cartons — в доказательство, что он спекулянт! Его вы освободили, а нас хотите засадить? All right, captain! Но где же справедливость?

Железная логика Ужа, по-видимому, произвела на капитана впечатление. Он стал защищаться, словно обвиняемый здесь был он.

— Мы ничего не могли сделать. Случай Цвишенцаля подлежал юрисдикции германского суда.

Когда же Уж воскликнул, что в таком случае надо было засадить в тюрьму все немецкое судейское сословие, капитан ухмыльнулся.

— В сущности, это было бы самое правильное, — сказал он. И, склоняясь к дальнейшим уступкам, добавил: — А если я вас попрошу никогда этого больше не делать? Ну, ради меня?

Удар был нацелен в самое сердце. Не выполнить просьбу этого славного американца было почти невозможно. Но распустить Тайное общество учеников Иисуса? От этой мысли у них сжималось сердце.

— Надо подумать, — пролепетал Петр, губы у него дрожали.

— All right. Ступайте и подумайте хорошенько.

Они неохотно попрощались с капитаном. Катарина сделала ему небольшой книксен. Провожая их глазами, капитан сочувственно улыбался, словно думал про себя, что эти мальчики станут когда-нибудь очень и очень неплохими немцами.

XIV

Суд был назначен на 15 мая. Процесс имел принципиальное значение, и отец Иоанна писал накануне в своей газете:

«Блюстители закона, в сущности, амнистировали убийцу Фрейденгеймов. Дочь, отданная нацистами на поругание, привела в исполнение приговор, которого по закону заслуживал убийца ее родителей. Жертва нацистов выполнила то, что отказались выполнить блюстители закона. Кто же должен сесть на скамью подсудимых?»

Все южногерманские газеты прислали корреспондентов, а из Мюнхена прибыло даже двое. За час до начала процесса зал суда, высокий, сверху донизу обшитый дубом, наполнился до отказа. Петр, Иоанн и Ученый прошмыгнули украдкой — дети и подростки на процесс не допускались. Ужа выводили дважды, но он все-таки устроился в последнем ряду, потеснив Петра. Капитан Либэн и отец Иоанна заняли места в первом ряду, подле стола защитника. Стол прокурора был с другой стороны. Справа и слева от судейской кафедры разместились присяжные — профессор истории Габерлейн, философ и математик доктор Бук, пожилая женщина и трое ремесленников.

Председатель и два члена суда были заняты беседой, когда в зал ввели Руфь. Она была все в той же люстриновой юбке и розовой вязаной ночной кофточке. Взгляды пятисот зрителей словно отскакивали от нее. Это была уже не та мертвая девушка, которую спессартский лодочник переправил на другой берег.

Мартин, Давид и Иоганна находились в комнате свидетелей. Рядом с ними сидели еще два очевидца — те самые, что уже дважды тщетно порывались дать показания против Цвишенцаля. На этот раз их вызвала защита. Они тихо переговаривались, вспоминая в подробностях сцену убийства на рыночной площади. Иоганна схватила было Давида за руку, но он вырвал ее и сказал, стиснув зубы:

— За меня не беспокойтесь.

— Сначала ударил Цвишенцаль!

— В том-то и дело, — отозвался второй. — Это и было как бы подстрекательством к убийству. — Но тут ему бросилась в глаза табличка на стене: «Всякие разговоры между свидетелями воспрещены», — и он покосился на сидевшего поодаль Головку. Тот все еще находился в предварительном заключении. Рядом с ним стоял конвойный.

Пока председатель суда задавал обычные вопросы о личности подсудимой и наконец спросил, признает ли она себя виновной в том, что 16 марта 1947 года в восемь часов вечера застрелила Цвишенцаля, присяжный доктор Бук чертил на бумаге какие-то геометрические фигуры. Он поднял голову только при вопросе председателя:

— Жалеете ли вы о содеянном?

Руфь ответила:

— Об этом я никогда не пожалею.

— Разве жизнь человека так мало для вас значит?

— Много для него значила жизнь моих родителей!

— И вы не чувствуете себя виновной?

— Я чувствую себя куда спокойнее.

— Вот так так! — сказал председатель и с улыбкой посмотрел в переполненный зал.

Председатель, закадычный друг того судебного следователя, который выпустил на волю Цвишенцаля, происходил из старой семьи юристов: дед его был баварским министром юстиции. Багровое лицо председателя, походившего на кабатчика, говорило о пристрастии к алкоголю, умные глаза смотрели зорко. Членом нацистской партии он никогда не был.

— Откуда к вам попал револьвер?

— Я нашла его в Спессартском лесу прошлым летом, в июле, когда шла сюда пешком из Франкфурта.

— Револьверы и в Спессартском лесу не валяются на дороге.

— Какой-то прохожий застрелился. Я взяла револьвер на всякий случай, если кто-нибудь вздумает приставать ко мне.

— Вы боялись мужчин? — Только подергивание правого века выдавало усмешку председателя. — Но ведь в Вюрцбурге у вас не было основания бояться мужчин. Вы жили с доктором Мартином. Знал он, что у вас есть револьвер?

— Нет. Я его припрятала. Мне было известно, что Цвишенцаль по-прежнему живет в Вюрцбурге.

— И вы чуть ли не год прятали у себя револьвер, чтобы застрелить Цвишенцаля?

— Да. — Она кивнула с видом человека, уверенного в своей правоте.

— Убийца созналась. Мотивы убийства ясны. Все ясно. Заранее обдуманное преступление. Нам остается только удалиться и вынести приговор, — пошутил профессор Габерлейн, обращаясь к доктору Буку, который вновь принялся за свои геометрические фигуры.

Когда ввели Головку, кто-то среди общего молчания заметил вслух:

— Этот субъект промышляет не только звездами.

Широкоплечий великан стал рядом с Руфью. Вместе они точно сошли со страниц «Путешествий Гулливера».

— Расскажите суду о том, что вы видели своими глазами.

— Я проводил моего друга до самой калитки и попрощался с ним. В ту же минуту до меня донеслись три выстрела, и я поспешил назад. В палисаднике я увидел фрейлейн Фрейденгейм, она прошла мимо меня. В руке у нее был револьвер. Цвишенцаль лежал на земле в луже крови. Он уже не дышал. Я тотчас же заявил полиции.