Леонгард Франк – Избранное. В 2 томах [Том 1] (страница 75)

Капитан Либэн сорвал со стены еще влажные листки и вернулся в дом. Два дня спустя мальчики узнали из газет, что Цвишенцаль арестован.

Иаков и сынишка причетника, ученик Варфоломей, задержались на монастырском погосте. Оба прикорнули в густой тени, отбрасываемой могильной плитой. Облитая лунным светом, заросшая плющом стена сверкала изумрудной зеленью, словно днем. Неземная тишина была разлита в воздухе. Оба мальчика не решались признаться друг другу, что им боязно так поздно явиться домой.

— Мне-то что, пускай себе орет, я хоть сейчас пойду, — говорил Иаков. И не двигался с места. Мысленно он, никем не замеченный, прокрадывался в дверь и ложился в постель.

Варфоломей встал первый и сказал со вздохом:

— Ну, идти так идти. А то, пожалуй, хуже будет.

Два огромных колокола, рухнувших задолго до падения самой колокольни, словно спичечную коробку расплющили пристройку, в которой жил причетник. Тогда он с семьей перебрался в монастырскую прачечную. Сам причетник с женой спали в огромном полированном коричневом гардеробе, положенном на каменный пол. Дверь гардероба служила им столом. Прежде чем на цыпочках скользнуть в темный коридор, Варфоломей омочил кончики пальцев в кропильнице со святой водой и перекрестился.

Иаков между тем еще не дошел до дому. Отец его снова соорудил столярный верстак из дверей своего бывшего жилища, а из кирпича сложил крошечный домик — собственно, две стены и крышу, встроив их в угол подвала, где еще уцелели две капитальные стены. Они с женой сидели-за столом и ждали. Жена говорила:

— Только бы с малым ничего не стряслось. Не тронь его, когда он вернется. Только бы с ним ничего не стряслось!

Их пятилетняя дочка спала. Рядом, на подоконнике, на голубой с серебряными звездочками бумаге лежали сухие апельсинные корки.

Иаков пустился бежать. Ночная тишина навеяла на него смутный страх. Над грудой щебня, возвышавшейся там, где некогда стоял город с домами и улицами, нависла, казалось, тысячелетняя мертвая тишина. Единственный уцелевший человек остановился у наружной стены и заглянул в мертвый проем окна. В домике, встроенном в подвал, еще горел свет. С мужеством отчаяния спустился он по лестнице.

V

Коричневая занавеска делила сторожку внутри на две крошечные каморки. В задней умещалась только походная койка Мартина. Руфь спала в первой комнатке, на старинном канапе. Против канапе стояла узкая и высокая книжная полка. Большой китайский ковер был сложен втрое. Отец Иакова выпилил в передней стене отверстие для окна, а из выпиленной доски сделал ставень, закрывавшийся засовом изнутри. Стекла не было. На лужайке позади сторожки торчала узкая трубка водопровода в метр вышиной, с медным краном.

Виделись они редко. Мартин работал ночами — с восьми вечера до восьми утра. По возвращении он уже обычно не заставал ее дома. Он попросил одного коллегу обследовать Руфь — не нужно ли ей подлечиться. После тщательного осмотра тот сказал, усмехаясь:

— Единственное, что ей нужно, это усиленное питание. Да где же его взять?

— Ну, на этот счет у нас все слава богу, — ответил Мартин. — Таинственные ученики Иисуса уже трижды подбрасывали нам свои дары. Такие всё редкости, что трудно вообразить. Даже шоколад. Все это сваливается неизвестно откуда. Точно ворожат гномы.

Мартин подставил голову под медный кран. Когда он, отфыркиваясь, возвратился в сторожку, ему бросилась в глаза надпись мелом на стене: «Дождешься, что мы спалим тебя вместе с твоей хибарой. Узнаешь, как спать с еврейской шлюхой».

Руфь, гуляя, забралась в крепостной ров. Здесь, у подножия древней стены, из которой столетия выгрызли не мало камней, валявшихся тут же на траве, буйно разрослись кусты ежевики, высокая по пояс крапива и увенчанный розовыми цветами чертополох. Кроме ребятишек, которых привлекали сюда ягоды, да подростков, искавших в этом заброшенном уголке таинственных приключений, редко кто сюда забирался. Это было царство пчел и бабочек.

Руфь уселась под огромным кустом терновника. Цветы уже давно облетели, и на солнце пылали рубиновые ягоды.

Подружка Петра, Катарина, жившая, как и он, на Лохгассе, нахлобучила на голову корзиночку, продев подбородок в ручку. Ее босые ножки неслышно ступали по густой траве. Обойдя кругом куст, она замерла от испуга и сказала, схватившись за сердце:

— Святители-угодники! Хорошо, что вы не дяденька! Я дяденек до смерти боюсь. А я по ягоды пришла.

У нее были серые, отливающие голубизной глаза и темно-русые волосы с выцветшими на солнце светлыми прядками. Личико загорелое, круглое, как яблочко. Ей пошел двенадцатый год.

Катарина поставила корзиночку наземь и принялась собирать в нее коралловые ягоды.

— Знали бы люди, сколько их тут — давно бы ни одной не осталось. Но надо глядеть в оба, эти шипы, знаете, какие вредные!

Руфь, не отрываясь, смотрела на щуплую девочку. Когда она тянулась за ягодами, ее вылинявшее голубое платьице задиралось выше колен.

— Мальчишек я ни капли не боюсь. Вы, может, не поверите, но я бегаю не хуже их. А вот взрослых дяденек ужас как боюсь. Конечно, не в городе. Только здесь, в крепостном рву, или в лесу. Ух, и побежала бы я, только держись! — И она улыбнулась Руфи. — Сама не знаю, почему. Может, они и не такие уж злые. А только боюсь я их, и все.

Руфь томило видение: девочка прикорнула подле нее, положила ей голову на грудь и спит.

Наполнив корзиночку с верхом, Катарина подсела к Руфи.

— А вы знаете, как делают мусс из ягод терновника? Мама всегда говорит, что это адова работа. — Ногтем большого пальца она отколупнула пол-ягоды и показала Руфи светло-желтые зернышки, покрытые тоненькими волосками. — От них руки прямо горят. Трудно выдержать. Ну, их, конечно, вон! А кожуру варить — прямо целыми часами. Потом эту кашу протереть через густое-густое ситечко, опять на огонь, и опять через ситечко. Правда, адова работа? И остается ровным счетом ничего. Но, если вы не пробовали, вы даже понятия не имеете, до чего это вкусно, особенно если такой мусс — да с белой булкой. Прямо объедение!

Она положила половинку кожуры на свой средний палец и показала Руфи красный ноготок.

— Красиво, а? Можно на каждый палец по половинке, приклеить гуммиарабиком — вот вам и маникюр… А вы, когда были маленькая, боялись взрослых — не тетенек, конечно, а дяденек?

Руфь кивнула.

Они спустились вниз, в город, миновали мост и остановились у Четырехструйного фонтана.

— Это Филиппова сестра, — сказал Уж. — А здорово я тогда устроил ее встречу с женихом. Quite а surprise.[19]

— Она все такая же дохлая, вроде голодного воробья, — недовольно отозвался кладовщик. — Зря мы столько добра на нее перевели.

— Видно, нелегко оправиться после публичного дома, — задумчиво сказал Уж. — А что такое — публичный дом?

— Это вроде как турецкие номера, — там тоже на арфе играют… Ботинки бы ей не помешали.

Когда-то белые, туфли девушки были вконец стоптаны. Катарина, ухватив Руфь за руку, разглядывала перламутровые пуговки на ее розовой вязаной кофточке..

— Хорошо еще, что в пуговицах проверчены дырочки. Если у вас сохранилась верхняя, можно хоть ниткой привязать. Ведь иголок-то нету.

На каменной ограде сквера, окружавшего фонтан, сидело трое парней.

— Вон она идет, эта Фрейденгейм, жидовская шлюха, — сказал один. — Ее выпустили из борделя. — Он соскочил на землю и преградил Руфи дорогу. — Ну, сколько берешь? — Она хотела уклониться, но он схватил ее за плечи. — Так сколько же, жидовка паршивая?

— Не трогай ее! — крикнул кладовщик и бросился на парня в спортивной куртке. Тот наотмашь ударил мальчика кулаком по лицу. Тогда Уж одним прыжком вскочил на спину обидчика и вцепился ему в горло. Остальные бросились на кладовщика и Ужа. Корзиночка Катарины выпала из ее рук, по тротуару рассыпались алые ягоды. И, хотя кладовщик молотил кулаками, словно они у него железные, а поверженный Уж отчаянно брыкался, оба мальчика жестоко пострадали в битве с восемнадцатилетними оболтусами. Когда неравный бой закончился, Уж был бледен, как мел, изо рта и носа у него текла кровь.

Катарина, как взбесившаяся кошка, смотрела на парня в спортивной куртке и вдруг швырнула ему в лицо свою корзиночку. Слезы повисли у нее на ресницах. Руфь во время побоища безучастно смотрела перед собой. Она подняла корзиночку и начала собирать в нее ягоды.

Вернувшись — она ходила в город за своими первыми продовольственными карточками, — Руфь сняла розовую ночную кофточку и рубашку и потуже стянула ослабевшую в поясе черную юбку. Тело у нее было нежное и гибкое. Она походила на девочку с едва набухшей маленькой грудью. Выстирав под краном кофточку и рубашку, она разложила их на солнце, а сама прилегла рядом на одеяле из верблюжьей шерсти, которым укрывалась ночью.

Постиранные вещи еще не просохли, когда Мартин поднялся на пригорок. Он радовался, что свободен до вечера в воскресенье. Была суббота — и только два часа дня. Руфь завернулась в одеяло и сидела не шевелясь. Мартин увидел разложенную на лужайке рубашку и, зная, что другой у Руфи нет, не подошел. Он лег на траву перед домом. Через несколько минут он уже крепко спал.

Во сне, который ему привиделся, не было ничего фантастического, ничего уводящего в мир грез; этот сон был так же мучителен, как сама действительность.